Юн Чжан – Неизвестный Мао (страница 79)

Русские армии покинули Маньчжурию только 3 мая 1946 года, почти через десять месяцев после своего прихода. Для того чтобы максимально повысить шансы КПК на взятие власти, порядок и расписание вывода войск до последнего момента держались в тайне от националистов. В то же время эти вопросы согласовывались русскими с КПК, с тем чтобы последняя могла завладеть имуществом и крупными городами, куда она к тому времени вернулась. Мао снова приказал своей армии занять ключевые города вдоль железнодорожной магистрали и «держаться, невзирая на жертвы», обороняя эти города, «как Мадрид», взывая к памяти героической обороны этого города во время гражданской войны в Испании.

Заместитель Мао Лю Шаоци снова проявил осторожность, предупреждая, что красные не готовы остановить армию Чана и что большую часть городов следует заранее оставить. Маньчжурский командующий Линь Бяо тоже предупреждал Мао, «что вероятность удержать города мала», и предложил, чтобы стратегия заключалась в «вытеснении вражеских сил, а не в обороне городов». Он соглашался с Лю Шаоци в том, что приоритет следует отдавать организации баз в сельских местностях. Но Мао настоял на том, чтобы армия «стояла в городах насмерть»[85].

Однако следующие сражения показали, что его армии по боеспособности пока не идут ни в какое сравнение с войсками Чана. В течение нескольких недель после ухода русских националисты захватили все крупные города Маньчжурии, за исключением Харбина, расположенного ближе других к русской границе, а силы коммунистов были близки к полному коллапсу. Они в беспорядке отступали на север, подвергаясь бомбардировкам с воздуха, преследованию танков и моторизованных соединений. Политический комиссар в штабе Линь Бяо позднее признал, что «вся армия распалась» и впала в состояние, как он выразился, «полной анархии». Один офицер вспоминал, что они бежали, преследуемые националистами, беспрерывно в течение сорока двух дней. «Это действительно было настоящее паническое бегство…»

Но красные потерпели не только военное поражение. Они скомпрометировали себя в глазах гражданского населения, которое жаждало национального единства после четырнадцати лет жестокой японской оккупации и видело в националистах представителей правительства. Линь Бяо докладывал Мао: «Люди говорят, что 8ПА не должна воевать с правительственной армией… Они считают националистов центральным правительством».

КПК проигрывала в глазах населения из-за своих связей с русскими, которых народ ненавидел. Русские грабили не только промышленные предприятия, но и частные дома; часты были и насилия, чинимые русскими солдатами. Когда в феврале 1946 года были с опозданием опубликованы Ялтинские соглашения и стали ясны экстерриториальные привилегии, которых Сталин добился для себя в Маньчжурии, во многих городах Маньчжурии, как, впрочем, и за ее пределами, прошли многочисленные антисоветские демонстрации. Все были уверены, что коммунисты вступили в Маньчжурию на плечах русских, и вступили отнюдь не в интересах Китая. Когда демонстранты выкрикивали лозунг «Коммунисты должны любить нашу страну!», люди начинали аплодировать. Распространялись слухи, что коммунисты предлагают русским женщин в обмен на оружие.

Местное население относилось к красным совсем не так, как к националистам. Один красный офицер вспоминал: «Мы сильно страдали от голода и жажды, когда вступили в Цзилинь… На улицах не было ни души… Но когда в города вступали наши враги, то люди выходили на улицы, радовались и размахивали флагами… Вы можете представить себе наш гнев!»

Красные солдаты были обескуражены и вымещали злобу даже на высших командирах. Линь Бяо однажды оказался блокированным на своем вездеходе в гуще отступающих солдат. Когда охрана попросила людей расступиться, чтобы пропустить «главного», раздались крики: «Спросите у главного — мы что, отступаем в страну больших волосатых?» Таково было местное презрительное прозвище русских.

В тот момент все выглядело так, что красным придется либо бежать через границу в Россию, либо рассеяться по территории мелкими партизанскими отрядами, как это предвидел Линь Бяо. 1 июня 1946 года он попросил у Мао разрешения оставить Харбин — последний удерживаемый красными крупный город, расположенный в 500 километрах от русской границы. На следующий день с такой же просьбой к Мао обратилось пессимистически настроенное бюро Маньчжурского отделения КПК: «Мы говорили брату Чэню [кодовое наименование русских], что мы готовы оставить Харбин…» Мао дважды просил Сталина непосредственно вмешаться в конфликт — либо в форме организации прикрытия, либо в форме совместных операций. Сталин отклонил эти просьбы, так как прямая интервенция имела бы неприятные международные последствия, хотя он и позволил подразделениям КПК пересечь русско-китайскую границу. 3 июня 1946 года Мао был вынужден утвердить план сдачи Харбина и перейти к «долговременной» партизанской войне.

Мао был на краю гибели. Но в этот момент пришло неожиданное спасение. В лице американцев.

Глава 28

Спасение из Вашингтона

(1944–1947 гг.; возраст 50–53 года)

Ни для кого не было секретом, что официальные представители США не испытывали решительно никакого восторга по поводу Чана, и поэтому Мао всячески пытался использовать эту двойственность в надежде, что американцы перестанут поддерживать генералиссимуса и станут проявлять больше дружелюбия по отношению к красным. Мао тщательно поддерживал миф о том, что КПК — не настоящая коммунистическая партия, а всего лишь партия умеренных аграрных реформаторов, которые от всей души стремятся к сотрудничеству с США.

В середине 1944 года Рузвельт отправил в Яньань миссию. Сразу же по прибытии американцев Мао носился с идеей переименовать партию. «Мы подумывали о том, чтобы переименовать партию, — говорил 12 августа 1944 года Мао русскому посланнику в Яньане Владимирову, — и назвать ее не коммунистической, а как-нибудь по-другому. Тогда ситуация стала бы более благоприятной и улучшились бы отношения с американцами…» Русские немедленно подхватили эту идею. Спустя месяц Молотов через специального посла в Китае генерала Патрика Херли передал Рузвельту, что в Китае «некоторые… люди называют себя коммунистами, но в действительности не имеют никакого отношения к коммунизму. Скорее они просто выражают свое недовольство нынешним экономическим положением и поэтому назвали себя коммунистами. Однако, как только экономические условия улучшатся, они забудут о своих нынешних политических склонностях. Советское правительство… никоим образом не связано с этими «коммунистическими элементами»[86].

Красный обман стал особенно важным, когда преемник Рузвельта Трумэн в декабре 1945 года послал в Китай генерала Джорджа Маршалла, чтобы попытаться остановить гражданскую войну. Маршалл, служивший в Китае в 1920-х годах, был не расположен к Чану, главным образом из-за коррупции родственников Чан Кайши, и был склонен прислушаться к заявлениям КПК о том, что у партии и США много общих интересов. Во время первой же встречи Чжоу Эньлай откровенно польстил Маршаллу, сказав, как сильно хочет КПК «построить демократию, основанную на американских принципах». Месяц спустя он явно дал понять, что Мао предпочитает Америку России, рассказав Маршаллу «один эпизод, который, возможно, покажется вам интересным. Недавно прошел слух о том, что председатель Мао собирается нанести визит в Москву. Услышав об этом, председатель Мао рассмеялся и полушутя-полусерьезно заметил, что если он когда-нибудь соберется в отпуск за границу… то, скорее, поедет в Соединенные Штаты…». Маршалл, некритично воспринимавший эти россказни, передавал их Трумэну. Даже много лет спустя он продолжал убеждать Трумэна в том, что красные больше склонны к сотрудничеству с Америкой, чем националисты.

Маршалл не понимал Мао и его отношений со Сталиным. 26 декабря 1945 года он говорил Чану, что «очень важно проверить, не имеет ли русское правительство контактов с Китайской коммунистической партией и не поддерживает ли Россия КПК», — словно это утверждение нуждалось в проверке и доказательстве. Позже (в феврале 1948 года) Маршалл докладывал конгрессу США: «В Китае мы не располагаем никакими доказательствами того, что [коммунистическую армию] поддерживают коммунисты извне». Это невежество тем более поразительно, что американцы, как и британцы, регулярно перехватывали телеграммы советского правительства, часть которых была адресована коммунистам в Яньане и ясно показывала суть их взаимоотношений. Маршалла также не раз предостерегали другие американские официальные лица, включая главу американской миссии в Яньане, доклад которого правительству Соединенных Штатов начинался тремя тревожными словами: «Коммунисты — это интернационал!»[87]

Маршалл находился в Яньане с визитом с 4 по 5 марта 1946 года. По этому случаю Мао постарался, чтобы все прошло как можно более гладко. Первым делом Мао отправил своего сына Аньина в деревню. Он объяснил сыну, что тот должен научиться работать и понять суть китайской народной жизни, но в действительности причина была совершенно иная. На самом деле Мао был очень обеспокоен вниманием, какое американцы уделяли его свободно говорившему по-английски сыну. Вскоре после возвращения Аньина из России Мао представил его корреспонденту Ассошиэйтед Пресс Джону Родерику, который субботним вечером на танцах взял у Аньина интервью. Мао был вне себя от гнева. Он «даже не стал читать интервью, — вспоминал впоследствии Аньин, — он скомкал его и сурово обратился ко мне: «…как ты осмелился дать интервью иностранному репортеру, сам от себя, не спросив никаких инструкций?» Аньин был воспитан в суровом мире сталинской России, но даже это не подготовило его к железной дисциплине отцовского лагеря. Пока Аньин находился в ссылке, в роли первой леди дебютировала не знавшая ни слова по-английски госпожа Мао.