Юн Чжан – Неизвестный Мао (страница 78)
Войска КПК были не только плохо обучены, они также отличались низким моральным духом. После окончания антияпонской войны многие солдаты хотели только одного — мира. У красных в свое время была очень популярна песня: «Разобьем японцев и вернемся домой». После капитуляции Японии песню тихо «изъяли из обращения», но чувство «давайте разойдемся по домам» невозможно было запретить с такой же легкостью, как песню.
Когда войска коммунистов маршировали в Маньчжурию, в основном из Шаньдуна, ободряющие беседы сводились не к высоким материям, а к материальным соблазнам. Комиссар Чэнь И говорил офицерам: «Когда я покидал Яньань, председатель Мао просил меня сказать вам, что вы идете в хорошее место, где вас ждет масса удовольствий. Там светит электричество, там высокие дома, там много золота и серебра…» Другие говорили своим подчиненным: «В Маньчжурии мы будем есть рис и белый хлеб все время, и каждый получит повышение по службе». Но даже таким способом многим офицерам не удавалось поднять боевой дух солдат, и место назначения держали в тайне до самой погрузки на корабль, идущий в Маньчжурию.
Коммунистические офицеры, направленные в Маньчжурию, говорили о полном падении морального и боевого духа. Один офицер вспоминал:
«Самой большой нашей головной болью было дезертирство… Вообще говоря, все мы, члены партии, командиры отделений, боевых подразделений, имели среди своих подопечных «колеблющихся». Мы делали все — несли караульную службу, ходили в наряды и выходили в охранение — вместе с ними, не спуская с них глаз. Если такой ненадежный высказывал желание отлить, то мы говорили: «Пожалуй, и мне хочется…» Признаки подавленности, тоски по дому, жалобы — со всем этим приходилось сталкиваться на каждом шагу… После боев, особенно неудачных, мы вообще не смыкали глаз.
Большинство сбежавших дезертировали, как правило, после отбоя, поэтому, кроме обычных караулов, мы расставляли в лагере еще и тайных часовых… Некоторые из нас незаметно привязывали ненадежных на ночь к себе.
Некоторые из нас, командиров, были в таком отчаянии, что прибегли к старой японской методе удержания рабочих — на ночь у солдат отнимали штаны и запирали в штабе».
Но дезертировали даже и надежные кадры.
Командир одной из дивизий, переведенных из Шаньдуна в Маньчжурию, 15 ноября 1945 года докладывал Мао, что за счет «дезертиров, отставших и больных» он потерял 3 тысячи человек из 32 500, которых он привел на место назначения. Ранее командир другого соединения докладывал: «Только за последнюю ночь из расположения бежали больше 80 человек». В одной части дезертирство достигло 50 процентов, и из 4 тысяч солдат в ней осталось не более 2 тысяч. Местные маньчжурские новобранцы тоже пускались в бега, когда узнавали, что воевать им придется с правительством Гоминьдана. За десятидневный период с конца декабря 1945 года по начало января 1946 года к националистам, по собственной статистике красных, перебежали более 40 тысяч человек. Хотя войска КПК по численности превосходили армию Гоминьдана и были хорошо вооружены японским оружием, они едва умели держать в руках это оружие.
Первый заместитель Мао Лю Шаоци предвидел, что красные не смогут выбить Чана из Маньчжурии. Он придерживался иной стратегии, нежели Мао. Пока этот последний был в Чунцине, Лю инструктировал деятелей КПК в Маньчжурии сосредоточить внимание на организации надежных баз на границе с Россией и ее сателлитами, где войска могли бы пройти обучение и подготовиться к ведению современной войны. 2 октября 1945 года он издал следующий приказ: «Не развертывайте основные силы на проходе в Маньчжурию, чтобы преградить дорогу Чану, но сосредоточьте армию у границ с СССР, Монголией и Кореей и надежно там окопайтесь». Кроме того, Лю приказал красным готовиться к оставлению крупных городов и строить базы в сельских местностях, прилегающих к этим городам.
Но когда Мао вернулся в Яньань из Чунцина, он взял верх над Лю. 19 октября 1945 года он приказал концентрировать основные силы у прохода в Маньчжурию и на крупных железнодорожных узлах. Мао с нетерпением ждал, когда сможет взять под контроль всю Маньчжурию, как было сказано в новом приказе. Но армия Мао не была готова к его выполнению.
Отношение Мао к собственной армии можно по многим признакам назвать отчужденным. Он никогда не пытался лично воодушевить своих солдат, никогда не встречался с войсками в тылу. Он вообще не заботился об армии. Многие солдаты, отправленные в Маньчжурию, заболели малярией. Для того чтобы протащить этих больных, находящихся в лихорадке, многие сотни километров, их ставили между двоими здоровыми, которые, привязав их к себе за пояс веревкой, волокли по дороге. Раненых солдат Мао приказывал оставлять в деревнях на попечении крестьян, которые сами балансировали на грани голодной смерти и не имели никакого доступа к медицинской помощи[84].
Состояние армии ясно показывало, что в течение ближайшего времени Мао не стоит рассчитывать на победу, и Сталин не замедлил вмешаться. 17 ноября 1945 года, после того как армии Чана в результате стремительного натиска овладели Южной Маньчжурией, Чан заметил, что «отношение русских внезапно изменилось». Они приказали КПК очистить города, положив тем самым конец надеждам Мао немедленно сделаться хозяином Маньчжурии и одержать полную победу в национальном масштабе.
Сталин понимал, что это решение повергнет Мао в отчаяние, поэтому он решил подсластить пилюлю и подбодрить председателя. 18 ноября из Москвы пришла телеграмма: «Мао Аньин просит вашего разрешения вернуться в «41» [41 было кодовое наименование Яньаня]». Сталин наконец возвращал Мао сына. Это была хорошая новость для Мао, но этот жест нимало не помогал ему захватить Маньчжурию. Последовали отчаянные мольбы к русским и бесполезные приказы армии держаться изо всех сил. Когда из Москвы не последовало никакого ответа, а армия не смогла выполнить бессмысленный приказ, Мао слег с тяжелейшим нервным срывом. 22 ноября его перевели из Цзаоюани в элитную клинику, выбросив оттуда предварительно всех находившихся там больных. В течение многих дней он был не в состоянии встать с постели; кроме того, за все дни он ни на минуту не сомкнул глаз. Он лежал в кровати, дрожа всем телом, руки и ноги периодически сводило судорогами, тело постоянно покрывалось холодным потом.
Подумав, советник и помощник Мао Ши Чжэ предложил обратиться за помощью к Сталину. Мао согласился, и Ши отправил Сталину телеграмму, тот откликнулся немедленно, предложив прислать врачей. Мао принял предложение, но через два часа он передумал, видимо испугавшись предстать перед глазами Сталина в таком беспомощном виде. Он попросил Ши подождать, но ответная телеграмма уже ушла.
Буквально за несколько дней до этого Сталин отозвал лечившего Мао врача из ГРУ доктора Орлова, который покинул Китай вместе со всей миссией ГРУ в Яньане. Орлов пробыл в Китае три с половиной года без отпуска, но, когда он прибыл в Москву, Сталин тотчас отправил его обратно к Мао. Несчастный Орлов вернулся в Китай 7 января 1946 года вместе со вторым врачом, сотрудником ГРУ Мельниковым. Они осмотрели Мао, не нашли у него ничего серьезного, объясняя его состояние умственным истощением и нервным потрясением. Мао посоветовали поменьше работать самому, больше гулять и дышать свежим воздухом. Орлов вскоре сам почувствовал, что близок к нервному срыву, и попросил разрешения вернуться домой. Но тщетно.
В одном самолете с врачами прилетел сын Мао, Аньин, которому Сталин на прощание лично подарил пистолет с дарственной надписью. Прошло восемнадцать лет с тех пор, как Мао в последний раз видел своего сына, которому было тогда четыре года, когда Мао, оставив жену Кайхуэй и троих других сыновей, начал карьеру революционера-нелегала. Теперь Аньин превратился в красивого молодого человека двадцати трех лет. Обняв сына на аэродроме, Мао воскликнул: «Как ты вырос!» В тот же вечер Мао написал благодарственное письмо Сталину.
Мао выписался из больницы и переехал в главный штаб армии, в красивое поместье, носившее название Пионный Павильон. Павильон утопал в саду пионов, где росли очень пышные, истинно китайские сорта этих цветов. К этому великолепию любивший растительность номинальный главнокомандующий вооруженными силами Чжу Дэ и его штаб добавили персиковый сад, пруд с рыбками и баскетбольную площадку. Мао проводил с Аньином много времени; очень часто они сидели, беседуя, за большим квадратным каменным столом во дворе глинобитного дома, стоявшего в непосредственной близости от глубокого личного бомбоубежища Мао. Один из постоянных партнеров Мао по игре в маджонг и в карты заметил, что Мао очень трепетно и с большой любовью относился к сыну. Здоровье Мао постепенно улучшилось. К весне он поправился окончательно.
Больше всего председателя успокаивало то, что большая часть Маньчжурии оставалась в руках коммунистов. Сталин продолжал контролировать положение в провинции, хотя обещанные им три месяца уже давно истекли, и в города были допущены только штабы националистов без войск. И хотя коммунистам пришлось вывести свои организации из крупных городов, они прочно обосновались на огромных просторах сельской местности.