Юн Чжан – Неизвестный Мао (страница 38)
Глава 12
Великий Поход I: Чан Кайши позволяет красным уйти
(1934 г.; возраст 40 лет)
Около 80 тысяч человек отправились в Великий поход в октябре 1934 года. Процессия выходила из города десять дней тремя колоннами. По обе стороны штаба шли две самые старые и испытанные части под командованием Линь Бяо и Пэн Дэхуая соответственно. Пятитысячный штаб состоял из горстки лидеров, их сотрудников, слуг и охранников. Мао двигался со своим штабом.
Скованная громоздким грузом процессия медленно направлялась на запад. Запасы оружия, печатные станки и сокровища Мао под наблюдением конвоиров тащили на носилках тысячи носильщиков, большинство из них — новобранцы. Самые тяжелые грузы несли люди, «только что освобожденные из трудовых команд и очень слабые физически… некоторые падали и умирали на месте». Многие заболели. Один из участников похода вспоминал: «Осенний дождь не прекращался, дороги превратились в непролазную грязь… и некуда было спрятаться от дождя. Невозможно было выспаться… некоторые больные и слабые засыпали и больше не просыпались. У многих загноились ноги; их приходилось заворачивать в гнилое тряпье, и ходьба причиняла невыносимую боль… Пока мы все дальше уходили от базы, многие дезертировали. Более покорные слезно молили, чтобы их отпустили…»
Более дерзкие просто бросали свою ношу и бежали прочь, как только внимание охранников рассеивалось. И солдаты дезертировали группами, когда слабела бдительность их все более измученных командиров.
Перед участниками похода маячила страшная перспектива преодоления четырех линий бункеров, тех самых, что привели к краху их Советский район. Однако, хоть это и труднообъяснимо, укрепления не явились препятствием.
Первая линия была укомплектована кантонскими войсками, чей командующий, давно и выгодно торговавший с красными, пообещал их пропустить. И свое обещание он выполнил. Однако этот мирный исход обеспечила не только неприязнь кантонцев к Чан Кайши. Генералиссимус прекрасно знал, что красные намерены отступить через кантонский фронт; более того, он знал, что их пропустят. 3 октября 1934 года, незадолго до начала прорыва, Чан сказал своему премьер-министру, что кантонцы собираются «приподнять один край сети» для красных. И, несмотря на это, Чан отказался от мысли послать в тот сектор преданные ему войска. Ближайший помощник возражал, что, мол, для того, чтобы кантонцы «выполняли приказы, мы должны иметь там своих людей». Чан предложил ему не беспокоиться.
В начале ноября участники похода подошли ко второй линии бункеров. Хотя растянувшиеся на десятки километров колонны представляли собой отличную цель, никто их не атаковал — ни кантонцы, ни другие войска, защищавшие вторую линию обороны под командованием генерала Хэ Цзяня, ярого антикоммуниста из Хунани, казнившего бывшую жену Мао — Кайхуэй.
То же самое произошло и на третьей линии укреплений, однако Чан не только не упрекнул Хэ Цзяня за явное нарушение долга, а 12 ноября еще и повысил его до звания главнокомандующего военными действиями против участников похода. Так что этот ярый антикоммунист укомплектовывал четвертую линию укреплений, расположенную в идеальном для уничтожения коммунистов месте, на западном берегу самой большой реки Хунани — Сян (вдохновлявшей юного Мао на сочинение стихов). Поскольку мостов не было, красным, не имевшим зенитных орудий, приходилось переправляться через широкую реку вброд, представляя собой легкие цели для обстрела, как с земли, так и с воздуха. Однако снова они совершенно невредимыми медленно шли четыре дня на тридцатикилометровом отрезке реки. На господствующих над берегами высотах не было орудийных расчетов, и войска Хэ Цзяня просто наблюдали за переправой. Самолеты Чана кружили над головами красных, но не бомбили и не стреляли, просто собирали разведданные. 30 ноября без всяких потерь переправились вброд Мао и его штаб, а на следующий день, 1 декабря, сорокатысячный основной отряд красных выбрался на оперативный простор.
Только тогда Чан, «сосредоточенно» следивший за переправой, как отметили его помощники, перекрыл подходы к реке и приказал бомбить. Часть красного арьергарда осталась отрезанной на восточном берегу. Переправившиеся составляли лишь половину от первоначального числа[32], но здесь были и основные боевые части, и штаб. Чан это знал. Его командующий Хэ Цзянь написал на следующий день: «Главный отряд бандитов [переправился через реку] и бежит на запад».
Несомненно, Чан преднамеренно позволил бежать руководству КПК и основным силам Красной армии.
Почему же Чан это сделал? Частично это выяснилось довольно скоро, когда после переправы через Сян армия Чана погнала участников похода дальше на запад к провинции Гуйчжоу, а затем к Сычуани. Чан планировал использовать красные войска в собственных целях. Эти две провинции вместе с соседней Юньнанью формировали обширный юго-западный регион площадью более миллиона квадратных километров с населением более 100 миллионов человек и были фактически независимы от центрального правительства, поскольку имели собственные армии и платили маленький налог Нанкину. Особенно важной провинцией была Сычуань, самая большая, самая богатая и самая многонаселенная — около 50 миллионов человек. Со всех сторон ее защищали почти неприступные горы, преодолеть которые, по словам поэта Ли Бо, было «труднее, чем подняться в синее небо». Чан наметил ее как «базу для национального возрождения», то есть надежный тыл для возможной войны с Японией.
Чан мог успешно править, только имея в провинциях свою армию, но провинции его армию отвергали, а если бы он попытался применить силу, то неизбежно развязал бы войну. Чан не хотел открыто объявлять войну военачальникам. Его план государственного строительства был более хитроумным и рентабельным. Чан хотел загнать в эти неуступчивые провинции Красную армию и так напугать местных командиров, чтобы они сами впустили войска Чана для вытеснения нежеланных гостей, лишь бы те не обосновались на их территории. Таким образом, как рассчитывал Чан, он смог бы войти в эти провинции и навязать им власть центрального правительства. Он хотел сохранить ядро Красной армии, чтобы она все еще представляла серьезную угрозу.
Чан раскрыл свой план ближайшему сподвижнику: «Теперь, когда коммунистическая армия входит в Гуйчжоу, мы можем следовать за ней. Это лучше, чем начинать войну ради завоевания Гуйчжоу. Сычуани и Юньнани придется радушно принять нас ради собственного спасения… Отныне, если мы используем этот шанс… то сможем создать объединенную страну». 27 ноября 1934 года, в тот же день, когда красные начали переправляться через Сян и двигаться к Гуйчжоу, Чан опубликовал программу государственного устройства — «Декларацию по распределению власти между центральным правительством и провинциями».
Сведения о переходе Красной армии на запад сохранялись в тайне на протяжении всей жизни Чана и скрываются до сих пор как националистическими, так и коммунистическими официальными историками. И те и другие объясняют побег коммунистов усилиями региональных военачальников, причем Чан винит их за это, а коммунисты осыпают похвалами. И тех и других заботит одно: скрыть тот факт, что сам генералиссимус позволил красным уйти. Что касается националистов, то методы Чана в установлении своего господства над непокорными провинциями были слишком хитроумными, а его просчет с использованием красных — который в конечном счете и привел их к триумфу — слишком унизительным. Коммунистам же неловко признавать, что знаменитым Великим походом в огромной степени руководил Чан Кайши.
То, что Чан позволил красным уйти, можно считать жестом доброй воли Чана по отношению к России. Он нуждался в гармоничных отношениях с Кремлем, так как ему постоянно угрожала Япония, а КПК была детищем Москвы.
Однако у Чана была еще одна, более тайная и абсолютно личная причина. Сын Чана, Цзинго, девять лет жил в России заложником. Цзинго был единственным прямым потомком Чан Кайши, сыном не от известной мадам Чан, а от первой жены. После рождения Цзинго Чан Кайши вроде бы стал бесплодным, так как несколько раз подхватывал венерические болезни, и второй сын Вэйго был его приемным сыном. Чан был воспитан в китайских традициях, главным в жизни считал наличие наследника и, естественно, больше всех любил родного сына. Неспособность продолжить род считалась позором, величайшим оскорблением из всех, которое мужчина мог нанести своим родителям и предкам, чьи души в таком случае никогда не упокоятся с миром. Одно из самых страшных китайских проклятий: «Чтоб у тебя никогда не было наследника!» Уважение к родителям и предкам, сыновняя почтительность были главным моральным предписанием, диктуемым традицией.
В 1925 году Чан послал Цзинго, которому было тогда пятнадцать лет, в Пекин учиться в школе. В то время восходила звезда Чана в Гоминьдане, финансируемом Москвой. Русские не преминули пригласить очень способного Цзинго учиться в Россию. Через несколько месяцев после приезда в Пекин малоизвестный, но влиятельный человек по имени Шао Лицзы, главный агент красных в Гоминьдане, увез Цзинго в Москву.
Внедрение агентов было одним из бесценных подарков Москвы Коммунистической партии Китая. Большинство этих агентов вступило в ряды Гоминьдана в первой половине 1920-х годов, когда Сунь Ятсен, добивавшийся расположения русских, допустил в свою партию коммунистов. Внедрение происходило на нескольких уровнях. Наряду с явными коммунистами, работавшими в рамках националистического движения, как Мао, были и тайные коммунисты, и третья группа — те, кто инсценировали выход из КПК. Когда Чан в 1927 году разошелся с коммунистами, множество этих тайных агентов («кротов» — агентов разведки, создавших себе легальное положение в другой стране или в стане врага. — Пер.) осталось с националистами, ожидая, когда их в нужное время призовут к действию. В следующие двадцать лет и даже дольше они не только передавали красным важнейшую разведывательную информацию, но часто занимали такие высокие посты в системе власти Гоминьдана, что могли существенно влиять на политический курс. В конечном счете эти агенты сыграли колоссальную роль в приходе к власти в Китае Мао Цзэдуна; может быть, даже большую роль в политике самого высокого уровня, чем в любой другой стране мира. Многие агенты остались нераскрытыми до сего дня.