Юн Чжан – Неизвестный Мао (страница 123)
Поэтому Пэн от себя лично послал телеграмму Мао, убеждая его сократить поборы, но ответа не получил.
Пэн знал, что его информация не является новостью для Мао, который еще раньше упрекал его за необоснованный доклад о смертности в Ухане в прошлом месяце: «Несколько детей умерли в детском саду, несколько стариков умерли в «Доме счастья»… Если бы не было смерти, человеческий род не смог бы существовать. Если бы люди не умирали со времен Конфуция до наших дней, произошла бы катастрофа».
Как остановить Мао? Несмотря на то что Пэн являлся министром обороны, он почти не имел реальной власти — ничего похожего на власть, какую имеют министры обороны в других странах. Армия полностью контролировалась Мао Цзэдуном, и Пэн не мог перемещать войска без личного распоряжения Мао. Пэн начал обдумывать план привлечения помощи единственно возможного источника — заграницы.
Пэн не имел доступа к Западу, и единственной его надеждой оставались Восточная Европа и Хрущев. Это почти не имело шансов на успех, но он все же решился рискнуть.
Пэна давно приглашали в Восточную Европу, но попасть туда можно было только через Москву, а Мао всячески давал понять, как сильно он этого не хочет. Однако 28 февраля 1959 года Пэн вынудил его дать согласие, хотя подобная настойчивость была совершенно для него нехарактерна.
Проницательный Мао понял, что Пэн что-то задумал, и 5 апреля, как раз перед самым отъездом Пэна, на партийном собрании набросился на Пэна: «Товарищ Пэн Дэхуай здесь?.. Вы в самом деле ненавидите меня лютой ненавистью…» Затем Мао впал в такую ярость, какой его приближенные, по их словам, никогда прежде не видели, и вскричал: «Мы всегда боролись друг с другом… Мой принцип таков: вы не доставляете проблем мне, а я — вам; но если пострадаю я, то можете не сомневаться, чертовски пострадаете и вы!»
В тот вечер Пэн ходил из угла в угол в своем кабинете, не находя себе места. Когда вошел секретарь, чтобы согласовать планы на следующий день, Пэн, который никогда не обсуждал личные дела, изумил его неожиданным откровением о том, как сильно ему не хватает бывшей жены. Его нынешняя супруга была «предана» партии и запугана, так что от нее не приходилось ожидать понимания и поддержки в деле, за которое он собирался взяться.
20 апреля, накануне своего отъезда в Европу, на приеме, устроенном сотрудниками стран, которые он собирался посетить, Пэн отважился на беспрецедентный поступок: отозвал советского посла Юдина в соседнюю комнату, где присутствовал только переводчик советского посольства, что являлось грубейшим нарушением правил, и завел разговор о «большом скачке». Со слов переводчика, Пэн говорил очень осторожно: «Лишь по характеру его вопросов и тону, которым они были высказаны, можно было определить его негативное отношение к «большому скачку». Переводчик сказал нам: «Казалось, Пэн хотел выяснить мнение посла о «большом скачке», однако Юдин ушел от прямого ответа, предпочитая говорить о «позитивных» аспектах «большого скачка». Что врезалось в мою память, так это угрюмый взгляд маршала, взгляд, в котором отражалась вся глубина чувств: от тревоги за судьбу страны до твердого намерения бороться за ее будущее».
И в Европе Пэн не нашел особого сочувствия. Первый секретарь Центрального комитета Социалистической единой партии Германии Ульбрихт заявил, что ему известно о фантастических достижениях Китая в сельском хозяйстве, и не может ли Китай поставить больше мяса, чтобы эти показатели сравнялись с показателями Западной Германии, где ежегодное потребление мяса на человека равняется 80 килограммам? В Китае же, даже в крупных городах, норма потребления мяса составляла лишь несколько килограммов в год.
После слов Ульбрихта Пэн надолго умолк, а затем рассказал, что на самом деле продовольствия в Китае чудовищно не хватает. Ульбрихта, давнего сталиниста, порой не брезговавшего фальсификациями, это не тронуло. Ему было безразлично, правдивы заявления Мао или нет. В действительности импорт продовольствия из Китая только что позволил Восточной Германии, где уровень жизни был несоизмеримо выше китайского, покончить с нормированием продуктов. Это произошло в мае 1958 года. (Позже, 11 января 1961 года, когда десятки миллионов китайцев уже умерли от голода, Ульбрихт попросил Мао увеличить поставки продовольствия. Когда Чжоу рассказал восточноевропейским послам, что Китай не в состоянии обеспечить все продовольственные поставки, и попросил отсрочить или расторгнуть некоторые контракты, Польша проявила понимание, но Восточная Германия наотрез отказалась даже рассмотреть вопрос об отсрочках и настояла на полном объеме поставок. «Великая Германия превыше всего», — прокомментировал Чжоу, но все же отправил 23 тысячи тонн соевых бобов.)
После беседы с Ульбрихтом Пэн горько воскликнул в кругу своих спутников: «Что бы почувствовали наши люди, если бы узнали, что их просили помочь другим получать по 80 килограммов в год на душу населения?» Его следующим пунктом назначения была Чехословакия. Когда Пэн поведал чехам о том, что же на самом деле происходит в Китае, и заметил, что любой другой народ давно бы уже вышел на уличные демонстрации, его речь не вызвала никакой реакции. Пэн понял, что от восточноевропейских режимов помощи ему не дождаться. «Все они уделяют огромное внимание армии. Все они имеют привилегированный класс, вымуштрованный Советским Союзом», — отметил он. Суть в том, что в этих государствах не задумывались, какой ценой китайский народ обеспечивает их продовольствием, пусть даже ценой голодной смерти. Поставки продовольствия из Китая в Восточную Европу достигли наивысших объемов в 1958 году. Из своей поездки Пэн возвращался в удрученном состоянии[128].
Последней из европейских стран Пэн посетил Албанию. Приехав туда 28 мая, он, к своему полнейшему удивлению, обнаружил, что туда неожиданно прибыл Хрущев со своим первым визитом. Возможные надежды Пэна на то, что Хрущев приехал специально для встречи с ним, были мгновенно похоронены: Хрущев не привез с собой владеющего китайским языком переводчика.
Хрущев приехал в Албанию по совершенно другой причине. Албания предоставила России уникальную базу для подводных лодок в самом центре Средиземноморья, на острове Сазани. Миссия, с которой приехал Пэн, выполняя приказ Мао, касалась тех же субмарин, а потому в первый же день своего пребывания в Албании, 29 мая, Пэн поднялся в 5.30 утра и отправился прямо на базу. Поскольку цель Хрущева состояла в том, чтобы помешать албанцам заключить договор с Китаем по этой базе[129], Пэн понял, что не стоит рассчитывать на помощь Хрущева или какой-либо другой коммунистической партии.
Возможно, именно тогда Пэн от отчаяния задумал совершить нечто вроде военного переворота. Вернувшись 13 июня в Пекин, он первым делом попытался направить часть войск на «перевозку запасов зерна в голодающие районы», как он сказал Хуану Кэчэну, другу и близкому ему по духу человеку. Хуан четко понимал, для чего Пэну нужны войска, ибо если бы не догадывался о его истинных намерениях, то гораздо охотнее согласился бы ему помочь. Видимо, до Мао дошли слухи об их беседе, потом он с пристрастием допрашивал Пэна по этому поводу. Так как всеми передислокациями войск ведал Мао, Пэн не мог ничего предпринять. Все, на что он был способен, — это оказать давление на вождя, послав ему доклад о голоде, и убедить других сделать то же самое. Глядя на голодных крестьян из окна поезда, он говорил своим спутникам: «Если бы китайские рабочие и крестьяне не были такими покорными, нам пришлось бы призвать в страну советскую Красную армию, [чтобы поддержать коммунистический режим]!»
Мао следил за каждым шагом Пэна в Европе, включив в состав делегации своих шпионов, и знал, что тот ничего не достиг. Вскоре вождь самодовольно заметил, что Пэн отправился за границу «разнюхать обстановку», но, кроме этого, ничего сделать не смог. Убедившись, что Пэн не обеспечил себе никакой иностранной поддержки, Мао сразу же решил нанести удар. В частности, он собирался использовать изгнание Пэна из партии для возобновления более развернутого террора. Мао отчаянно нуждался в продолжении жесткого курса, поскольку Китай задерживал платежи СССР. Проблема Мао состояла в том, что низовые чиновники из жалости часто оставляли крестьянам продовольствие, необходимое для выживания. Он также знал, что многие из его собственного аппарата, как и весь народ, сопротивляются проведению его политического курса. В феврале и марте 1959 года он не раз повторял: «Несколько сот миллионов крестьян и руководители производственных коллективов объединились против партии». Даже его наместники в провинциях теперь по большей части предпочитали отмалчиваться, когда путем давления из них пытались выжать больше продовольствия. Мао нуждался в опоре — в терроре, чтобы укрепить свой режим.
20 июня 1959 года, через неделю после возвращения Пэна из Европы, Мао поездом покинул Пекин. Стояла страшная жара, но — во избежание простуды — в вагоне, где ехал вождь, электрический вентилятор был выключен. Поставленный в вагоне огромный таз со льдом не помогал. Все спутники Мао, да и он сам, разделись до нижнего белья. (После этого случая в Восточной Европе специально для Мао был заказан поезд с кондиционерами.) Чтобы освежиться, Мао останавливался для купания в реках Янцзы и Сян, что заменяло ему ванны. Он не принимал ванну или душ и не мыл голову с 1949 года — почти десять лет, — с тех пор как обнаружил, насколько приятнее, когда служанка обтирает тело горячим полотенцем, а головой занимается личный парикмахер.