Юн Чжан – Неизвестный Мао (страница 125)

На следующий день Пэн заявил об ответственности Мао за происходящее: «Председатель Мао лично определил цифру производства в 10,7 миллиона [тонн стали, 1958 год], поэтому вы не можете сказать, что он не несет никакой ответственности». В последующие дни Пэн поднял вопрос о роли Мао в лихорадочном строительстве вилл и предупредил о том, что Мао не имеет права «подрывать свой престиж». Далее он раскритиковал политику Мао, направленную на силовое увеличение экспорта продовольствия «за счет внутреннего потребления».

Мао принял все меры для того, чтобы слова Пэна не вышли за пределы его группы. Так оно и получилось. 14 июля разочарованный Пэн написал Мао письмо с критикой «большого скачка», тщательно выбирая выражения и надеясь, что это поможет начать настоящие дебаты о «большом скачке». Мао распространил письмо среди участников совещания, но лишь для того, чтобы использовать его как предлог для осуждения Пэна.

Мао, словно кобра, наблюдал за Пэном, пытаясь выяснить, вовлечен ли он в какой-либо заговор, потому что опасался лишь реальной угрозы. Через три недели он убедился в необоснованности своих опасений.

На самом деле Пэн заранее прозондировал почву. Он знал, что Ло Фу, бывший партиец номер один, придерживался противоположных с Мао взглядов, и попросил Ло прочитать письмо, которое собирался отправить Мао. Но Ло отказался, а когда Пэн попытался сам зачитать ему содержание, Ло вскочил и выбежал из комнаты. Мао сумел внушить такой ужас перед «заговорами», что люди панически боялись даже намеков. При режиме Мао, как и при режиме Сталина, только одному человеку дозволялось плести интриги, и этим человеком, как заметил сталинский подручный Молотов, был сам Хозяин.

Удовлетворенный тем, что против него не строится никаких заговоров, Мао впервые собрал вместе всех участников совещания 23 июля. Он открыл его в характерной для него бандитской и в то же время грустной манере: «Вы слишком много говорили. Теперь позвольте мне поговорить часок-другой. Я трижды принимал снотворное, но все равно не смог заснуть». Мао создавал впечатление, словно кто-то мешал ему говорить и даже спать, нагнетая напряженность, в которой голос разума не будет услышан, а животрепещущих вопросов удастся избежать. Мао распалял себя и преуменьшал крах своей политики репликами типа: «Это всего лишь означает, что придется какое-то время есть меньше говядины, меньше денег тратить на шпильки и забыть о мыле». Затем Мао воспользовался крайним средством устрашения: «Если у меня есть противники, я уйду… чтобы возглавить крестьян (!) и сбросить правительство… Если армия последует за вами, я уйду в горы и начну партизанскую войну… Но я думаю, армия пойдет за мной». Один генерал вспоминал: «Мы почувствовали, как в зале повисла ледяная тишина». Мао свел все проблемы к одной: «Выбирайте, или я, или Пэн; кто последует за Пэном, против того я буду сражаться насмерть».

Все знали, что Мао непобедим. По его распоряжению его закадычный друг маршал Линь Бяо, пользовавшийся в армии таким же высоким авторитетом, как Пэн, должен был на следующий день появиться на совещании, и тем самым Мао убедил всех, что армия всецело ему повинуется. До того момента сам Линь в Лушане отсутствовал, но был под рукой, затаился у подножия горы.

Поднявшись в Лушань, Линь набросился на Пэна с ядовитыми обвинениями, демонстративно выражая свою полную поддержку Мао. Ни у Пэна, ни у кого-либо другого не было никаких козырей: они не могли ни бросить вызов Мао, ни переубедить его. К тому же Мао позаботился о том, чтобы участникам совещания было легче принять его сторону: пошел на некоторые уступки — по нормам отбираемого у крестьян продовольствия, выпуску стали и расходам на вооружение — и выразил готовность вложить деньги в сельское хозяйство. Мао вовсе не собирался выполнять свои обещания и вскоре отказался от всех.

Мао объявил Пэна и других критиканов, включая начальника штаба Хуана Кэчэна и бывшего партийца номер один, Ло Фу, «антипартийной кликой». Он повысил статус совещания до пленума Центрального комитета, чтобы более официально заклеймить критиков своего курса. Мао сам зачитал резолюцию и объявил ее принятой, даже не поставив ее на голосование. После обязательных унизительных обличительных собраний Пэн был заключен под домашний арест, а остальные понесли различные наказания. Их семьи также стали отверженными. Жена Хуана сошла с ума. Самый молодой и занимавший самый низкий пост из группы, временный секретарь Мао Ли Жуй, после многочисленных проработок был сослан на принудительные работы в Великую Северную пустошь. Жена развелась с ним, и под ее влиянием дети отреклись от отца, послав ему сухое письмо и отвергнув его просьбу выслать их фотографии. Ли Жуй чудом избежал смертного приговора и фактически почти все двадцать последующих лет провел в лагерях принудительного труда и в одиночной тюремной камере. Этот отважнейший человек не утратил здравомыслия, интеллекта и силы духа и продолжал бороться с несправедливостью в постмаоистские годы.

После Лушаньского пленума место Пэна в качестве министра обороны занял Линь Бяо, который начал с изгнания из армии всех, кто сочувствовал Пэну, и стал еще шире внедрять культ личности Мао. В январе 1960 года он приказал военным заучивать наизусть цитаты из трудов Мао, а затем и конспектировать их в блокноты, получившие название «Маленькая красная книга». Мао был вне себя от восторга. Позднее он сказал австралийскому маоисту Эдварду Хиллу, что Линь «изобрел новый метод накопления цитат… «Аналекты» Конфуция — сборник цитат. В буддизме также имеется коллекция цитат». Затем Мао упомянул и Библию. Свои афоризмы он считал достойными такой компании.

По всему Китаю подвергали гонениям всех, кто сопротивлялся непомерным реквизициям и безжалостной эксплуатации. В следующую пару лет, по словам постмаоистского лидера Дэн Сяопина, «приблизительно 10 миллионов» человек стали жертвами этой травли, к тому же подвергшей опасности жизнь еще нескольких десятков миллионов их родственников. Большую часть тех 10 миллионов составили низовые руководители. На их место приходили люди, с готовностью исполнявшие жестокие приказы.

Еще одной группой, подвергшейся особенно безжалостной чистке, стали врачи, поскольку именно они так часто указывали голод как истинную причину мощной волны болезней и смертей. Мао хотел скрыть страшную трагедию, к которой привела его политика. Было запрещено произносить даже названия болезней, вызванных голодом, таких как, например, отек, который просто называли «болезнь номер два». И через много лет Мао все еще бичевал врачей за то, что они профессионально исполняли свой долг: «Откуда взялось столько… случаев гепатита [в те дни]? И это все, чем вы, врачи, занимались?! Вы намеренно выискивали их, не так ли?»

В следующем, 1960 году от голода погибли 22 миллиона человек — самое большое число умерших от голода за один год в какой-либо одной стране за всю мировую историю.

В Лушане также окончательно решилась судьба бывшей жены Мао Гуйюань. Двадцатью двумя годами ранее, не в силах выносить бесконечные измены и черствое отношение к себе, она оставила Мао и уехала в Москву. В России у нее случилось психическое расстройство, и она провела два года в провинциальной психической больнице, где содержалась в кошмарных условиях. Она вышла из больницы осенью 1946 года в относительно стабильном состоянии, и ей позволили вернуться в Китай. Гуйюань запретили остаться в Пекине, и во время проведения Лушаньско го пленума она жила поблизости, в Наньчане. Гуйюань выздоровела, но жила одиноко, не имея никакой материальной поддержки. За все эти двадцать два года они с Мао ни разу не виделись.

7 июля 1959 года, в то время, когда Мао следил за Пэном, готовясь нанести удар, у него возник каприз: вождь пожелал увидеть Гуйюань. Мао послал за ней сообразительную жену местного босса, предварительно попросив не сообщать Гуйюань, кто хочет ее видеть, а просто сказать, что она приглашена на праздник в Лушане. Мао сказал посреднице, что «с Гуйюань может произойти рецидив болезни, если она сильно перевозбудится», он прекрасно знал, что психическое состояние бывшей жены неустойчиво и она может не перенести шока. Их дочь рассказала ему, что в 1954 году у мамы уже был подобный рецидив, когда она неожиданно услышала голос Мао по радио (один из очень редких случаев, когда его речь транслировали по радио — за что руководителей радиовещания упрекнули), но ради своего каприза Мао был готов рискнуть здоровьем жены.

Эгоизм Мао дорого стоил Гуйюань. Когда она вдруг увидела его перед собой, нервы ее сдали. Ее состояние ухудшилось, когда на прощание он пообещал снова встретиться с ней «завтра», но на следующее утро, по его приказу, ее насильно увезли домой. На этот раз нервный срыв был сильнее, чем когда-либо. Женщина не узнавала даже собственную дочь, не мылась и не меняла одежду. Время от времени она убегала из дома, подходила к воротам местного партийного штаба, растрепанная, с текущими изо рта слюнями, и требовала ответить, чьи интриги помешали ей снова увидеться с Мао. Полностью она так никогда и не восстановилась.

Глава 42

Тибетцы восстают

(1950–1961 гг.; возраст 56–67 лет)