Юля Тихая – Половина пути (страница 3)

И почти сразу заметил Ольшу: она как раз хлопнула дверью местной лавки с тряпками.

Ну, понятно, девочка отправилась тратить денежки.

Окна лавки не были закрыты ставнями. В сумерках они казались жёлтыми прямоугольниками, и такие же следы, только длиннее, бросали на снег. Внутри мелькали тёмные силуэты, но подробностей разглядеть было нельзя.

Девчонка, конечно, здорово странная. С ней определённо не всё было в порядке, потому что люди, у которых всё в порядке, не сидят в углу с мёртвым лицом и не вздрагивают как в припадке от случайного вопроса. Ольша обнимала себя руками, странно раскачивалась и крупно дрожала всем телом, на вопросы отвечала с опозданием, да и внешне не светилась благополучием. Несколько раз она выдыхала согретый силой воздух, явно по привычке, а потом одёргивала себя и сама на себя злилась.

Ещё Ольша была болезненно худая, полудохлая, и с криво отрезанными тёмными волосами казалась скорее мальчишкой-подростком. Неудивительно, что в Сером Доме было не слишком много желающих её нанять.

Но девятый уровень. Но три года Стовергской школы. И она не выглядела ни опасной, ни в прямом смысле слова больной.

Да и много ли сейчас на дорогах людей, у которых всё в порядке?

Она огневичка, это значит — она служила. Кто знает, чем это для неё закончилось: триумфальным маршем в Кальпетине, тяжёлым ранением или и вовсе застенками. Здесь и сейчас Брент вдруг ощутил себя очень счастливым, обласканным благосклонной судьбой.

Может быть, стоило нанять эту Ольшу хотя бы для того, чтобы дать ей денег. Потому что просто так она бы, конечно, не взяла. Она и хлеб не взяла, упрямая дура.

Дверь лавки снова хлопнула. В руках Ольши появился холщовый мешок на длинной верёвке, довольно объёмный на вид. По улице девчонка шла сгорбившись, прижав к животу мешок, зябко кутаясь в куртку и отгревая себя силой. При всём при этом у неё как-то получалось шагать быстро, и уж определённо она знала, куда идёт, и это был не Серый Дом и не казармы при нём. Наверное, устроилась у какой-нибудь сердобольной местной старушки.

Брент впечатал бычок в столбик забора, как следует растёр и ушёл в тепло.

❖❖❖

За целый свободный день Брент успел трижды обойти Кречет, полюбовавшись на его неубедительные красоты, попариться в баньке, перекинуться с мужиками в Сером Доме в карты, проиграть пакетик табака и выиграть начатую пачку заводских сигарет, чуть-чуть выпить и окончательно разлениться.

Что делала Ольша, Брент не знал и не особенно хотел знать. Но в назначенный день она явилась вовремя, всё такая же мелкая и бледная. На каждом шаге полупустой мешок бил её по спине.

Во дворе Серого Дома собирались военные: негромко и экономно, но довольно расслабленно. Шумела вода, стучали ложки, плескался табачный дым.

— Отправляемся с ними, — Брент мотнул головой. — Вон там лысый дядька с шрамом на пол-лица, видишь? Это старший Горлем.

Ольша кивнула, выдохнула облачко гретого силой воздуха, обняла себя руками, да так и застыла.

Горлема Брент знал ещё со времён Стены. Уже тогда тот был старшим роты, — одним из лучших старших, кого видел Брент, во многом потому он и не пошёл по званиям дальше. Своим Горлем не давал спуску, но и собачился за них с тем же снабжением так, что потом огребал за это. Голодный солдат, говорил Горлем, плохо работает. А замёрзший и промокший стихийник и вовсе ни на что не годится.

Вот и переход до Рушки был организован по-горлемски: шесть дней вместо возможных четырёх-пяти, зато все ночёвки, кроме одной, в населённых пунктах. Без лишней роскоши, но всё-таки в тепле, под крышей, с душем и едой не из походного котла. Сегодня длинный перегон, с раннего утра и до глубокой темноты, завтра — вполовину короче.

Растянувшийся на всю улицу поезд гомонил, мигал фонарями и устраивался. Всего в нём было больше трёх десятков тяжёло гружёных фургонов, в каждом по паре волов. Рота — восемьдесят человек, никак не меньше, — распределялась по местам. Ночные дежурные забирались внутрь, кто-то лез на крыши, кто-то седлал коней.

Брент уверенно нашёл третий с конца фургон, поздоровался за руку с ближайшим солдатом, расцепил шнуровку сзади и вежливо пропустил вперёд девушку. Внутри пахло затхлостью и сеном, а пустого места едва хватало, чтобы развернуться: большую часть повозки занимали ящики.

Ольша так ничего и не спросила. Ни зачем Бренту при целой роте солдат ещё и собственный огневик, ни что везут, ни даже когда планируются остановки, чтобы отлить. Она устроилась в углу, поджав под себя колени и сгорбившись, и молчала. Брент откинулся на противоположную стену, лениво тронул удерживающую ящики сетку, хмыкнул и тоже затих.

Зычная команда — и поезд тронулся.

Глава 5

— Знаешь, что это?

Ольша дёрнулась, с явным трудом разлепила глаза, непонимающе глянула на ящики, а затем медленно кивнула.

Брент разглядывал её с интересом. За стенками фургона давно рассвело, поезд лениво полз вперёд по дороге. Сам Брент успел подремать, добрав несколько часов ночного сна, перекинуться дежурной болтовнёй с ребятами, выслушать брюзжание Горлема и окончательно заскучать. За годы службы он и приспособился как будто к неизбежному долгому ожиданию, а всё равно внутри всякий раз словно валуны перекатывались.

А девчонке — хоть бы хны. Она сидела, вжавшись в стенку и съёжившись, и ритмично выпускала из себя силу. Короткий вдох через нос — выдох согретым воздухом, распределяющимся вдоль тела. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Длинный вдох — выдох толчком, и стихия расходится от неё кольцом, прощупывая местность далеко за пределами военного поезда, а потом стягивается обратно, рассказывая хозяйке, что никакие твари вокруг не обнаружены. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Короткий вдох — выдох теплом…

Всё это она проделывала с закрытыми глазами, будто и не просыпаясь. Сперва Брент уважительно отметил и точность исполнения, и то, что сила девочки ощущалась скорее приятной: не остро-искристо-жгучей, как бывало с огневиками, а обманчиво ласковой, согревающей и мягкой, будто дворовая кошка походя тиранулась о ногу и сразу же отошла. Потом вздохнул и велел ей не тратиться почём зря.

В роте и так дежурят два огневика, в голове и в хвосте поезда, вот они пусть и работают.

Тогда Ольша ничего не возразила, но пульсировать силой перестала. Только так и дышала теплом из полузабытья на каждый восьмой счёт.

Самому Бренту и без стихии не было холодно, хотя на ноги он всё-таки накинул какую-то тряпку. Предложил и Ольше, но она то ли не заметила, то ли не поняла.

И вот теперь она только мазнула взглядом по ящикам и кивнула. И ответила нехотя, но чётко, как по учебнику:

— Депрентил пластинчатый, используется для центрования разделённых стихийных конструкций, добыт в южной части Ряжского хребта. Абсолютная твёрдость тысяча восемьсот пятьдесят единиц, для обработки используется белое силовое лезвие типа «игла».

Голос у неё был хрипловатый, как простуженный.

— Садитесь, отлично, — усмехнулся Брент.

Она пожала плечами:

— Я и так сижу.

Помолчали. Брент тоскливо подумал, что нет, к вот этому тягомотному безделью под мерный скрип колёс он так и не привык и не привыкнет, наверное, никогда.

— Хочешь попробовать?

— Что попробовать?

— Потыкать в пластину. Огневики говорят, это забавно.

В глубине глаз мелькнуло какое-то неясное выражение, но Ольша только покачала головой:

— Нет, спасибо.

— Ну, тебе же нравится тратить силу на ерунду, почему бы не на это?

Девчонка приподняла брови, и Брент добродушно пояснил:

— Не так тут и холодно.

— Извините, — сказала она сипло. — Это не повторится.

Брент глянул на неё с недоумением. На вполне безобидное подтрунивание Ольша ответила тем, что сгорбилась и сжалась ещё больше прежнего. Стиснула челюсти, удержав внутри силу, растёрла ладонями икры, обняла себя, замерла. Плечи дрожали, а лицо было бледное, болезненное.

— Да делай что хочешь, — растерянно сказал Брент. — Я пошутил.

Она тут же выдохнула тепло сквозь зубы, унимая дрожь. И Брент, озадаченно почесав в затылке, протянул с намёком:

— При роте есть медичка.

Ольша ничего не ответила, так и сидела, вжавшись спиной в ткань, укрывающую фургон. Скрипели колёса, на облучке гоготали в два голоса: там явно обсуждали какую-то пошлость. Брент заложил руки под голову и лениво подумал, что очень от всего этого устал: от дороги, от серости, от людей и особенно — от дураков-напарников, которым проще тихо и «героически» сдохнуть, чем объяснить, что не так.

Унрус вот так же корчил рожи и ерепенился, а потом подкатил глаза и съехал прямо в осеннюю грязь, истощённый и выгоревший, да так и не встал. И да, сменить его было некем, и да, сам Брент никак не смог бы ему помочь, и да, никакого выбора на самом деле и не было, а Унрус, может быть, просто не хотел тогда добавлять в и так безрадостную обстановку ещё и собственные проблемы. Но его смерть всё равно легла на плечи Бренту горьчащей виной с кислым привкусом предательства.

Если бы он сказал…

Это были дурные мысли, и Брент поспешил выкинуть их из головы. А на ближайшей остановке нашёл Горлема, выпросил из ротных запасов шерстяное одеяло — переждал нотацию про разбазаривание, предложил заплатить, выслушал оскорблённый выговор про товарищество и взаимопомощь, — и, больше не спрашивая и не предлагая, бесцеремонно бросил его на Ольшу сверху.