Юля Тихая – Погода нелётная (страница 9)

— Командир? — Макс выглядел удивлённым.

— Начальник базы в Монта-Чентанни. Он руководил эвакуацией. Он тоже считал, что это был плохой приказ.

— Обычно, когда ты нарушаешь приказ, который потом правда оказывается плохим, — Макс говорил медленно и испытующе заглядывал в лицо, — за это дают медаль, а не новую фамилию.

Маргарета невесело рассмеялась, сухо и хрипло.

— Ты не знаешь?

Маргарете казалось, что знали все.

— Чего не знаю?

— У меня плохая репутация.

— С каких пор?

— Со второго дивизиона и Боргата-Торторы.

Макс помрачнел, и Маргарета снова мысленно усмехнулась. Боргата-Тортора была самым громким поражением последнего года войны, тяжёлым и кровавым. Второй дивизион лёг тогда весь, мы потеряли четыре поселения и высоту при Мулинавенто, а горизонт горел зеленью на много километров вокруг.

И всё это — из-за предателя, который читал для врага перехваченные шифровки о подготовке манёвра. Газеты сделали из него поучительную историю о любви к родине, а сам епископ нашёл время на проклятие, хоть и впустую: чужаки пристрелили предателя раньше.

— Ты-то здесь при чём? Это через полстолпа от вашей базы.

— Батиста Бевилаква, — хмуро напомнила Маргарета.

Какое-то время она ждала, пока до него дойдёт. Потом Макс вздохнул, поправил на ней одеяло, но сказал совсем не то, чего можно было ждать:

— Я суп разведу. На тебя сделать?

— Папа был математиком, — тихо сказала Маргарета, кутаясь в одеяло и отхлёбывая из кружки обжигающе-горячее варево. В пайки его клали сушёным, в бумажных пакетах, потом порошок нужно было развести кипятком и либо есть так, либо залить крупу или макароны. — Работал на кафедре логики и сочинял всякие задачки. Знаешь, про трёх цветных инопланетян, один всегда говорит правду, один всегда лжёт, а один на все вопросы отвечает «нет», и тебе нужно нужно узнать у них, в какой стороне север…

Макс механически кивнул, а Маргарета потянулась за куревом, повозилась с папиросой и выдохнула вверх первое кольцо дыма.

Дождь так и шёл, не усиливаясь, но и не стихая. Крупные тяжёлые капли барабанили в навес и стекали вниз и в стороны, и до костра долетала только водяная взвесь, поднятая с влажной земли шрапнелью дождя. Птицы стихли, виверна тихонько сопела, лес стоял серый и молчаливый, только стряхивал воду с тёмной листвы. Солнце утонуло, так и не выйдя из-за тучи, и под стремительно темнеющим небом сгущался по-летнему свежий сумрак.

Там, среди мокрых деревьев, ходили призраки-тени. Невидимые и неслышимые, они тянули руки к живым, вглядывались в лица, искали то ли родных, то ли врагов. На мгновение Маргарете показалось, что и папа стоит где-то там, среди них: тёмный силуэт с взъерошенным кольцом волос вокруг блестящей лысины. Потом ветка качнулась, и он пропал.

Максимилиан тоже смотрел туда, в темноту, и ровными движениями растирал свой будущий суп, чтобы не было комочков. Наверное, и ему было, кого узнать в тенях.

— Я всегда была папина дочка. Не любила ни математику, ни его задачки, но папа, понимаешь… он очень нас всех любил. И любил говорить, что счастье важнее науки. Я никак не могла запомнить, как в шахматах ходят фигуры, и он играл со мной в то, что белая королева — прекрасная принцесса и едет со своей свитой к чёрному королю. Когда я болела и не хотела кашлять, хотя было надо, он кашлял вместе со мной. Мы притворялись, что мы с ним драконы. И…

Маргарета запнулась и замолчала. Всё это было очень глупо и не имело никакого отношения к делу, но весь этот долгий год слова копились внутри, закупоренные одиночеством и изоляцией, и теперь всё невысказанное пыталось вырваться наружу.

Хотя как это объяснить, какими словами? Где их взять? Папа был с чудинкой и слегка сумасшедший, как все математики, но он был папа. Маргарета провела с ним много-много часов, и это были хорошие часы. Как объяснить, что человек, проклятый самолично епископом, жарил по выходным идеальные пышные оладьи, и проклятие епископа — это где-то там, потом, далеко, а оладьи…

— Его призвали сразу, как началась война, — сухо сказала Маргарета, проглотив ещё ложку разводного супа и напомнив себе, что тот запах тающего в масле сахара ей только кажется.

Мама ужасно переживала: какой из него боец, из полненького рассеянного математика? Но папу призвали не в полк, а в штаб, и там он работал вместе с инженерами над чем-то настолько секретным, что даже в редкие увольнительные он не намекал на своё дело ни словом.

Потом оказалось, что это была цифровая машина, и что Батиста Бевилаква был взят в плен, где раскрыл чужакам тайны командования. Там же он был убит, когда наши сменили метод шифрования, и услуги предателя стали не нужны врагу.

О его смерти Маргарета узнала из газеты и хорошо запомнила чувство льющейся за шиворот ледяной воды. Ей казалось, что всё это какая-то ужасная ошибка.

Боргата-Тортора пала, залитая кровью. Командованию нужны были виноватые и подъём морали, а покойникам, как известно, всё равно, что о них говорят: Господ судит лишь по делам. А что звучную фамилию Бевилаква носил не один только предатель, никто не задумывался.

Это из-за неё — из-за фамилии — Маргарета осталась в Монта-Чентанни, когда всю их группу перебросили дальше на запад. И после нарушенного плохого приказа командир объяснил предельно ясно: за такое одно из двух — или обвешивают медалями, или расстреливают. И что никто и никогда не подпишет приказа о награждении Бевилаквы. Не теперь, когда та рана ещё совсем свежа.

Маргарета плохо запомнила, что именно он говорил. Она лежала в лазарете, оглушённая препаратами.

Зато она хорошо запомнила, с каким лицом он пожал ей руку. Это было лицо смертельно уставшего человека, который пришёл сообщить очень плохие новости.

— Он сделал документы, — вяло сказала девушка. — Меня выписали на гражданку, пусть и без пенсии…

— Это его приказ был? Этого твоего командира? Который ты нарушила.

Маргарета безразлично кивнула, а Макс выплюнул:

— Он просто прикрыл тобой свою задницу. Запугал, чтобы ты заткнулась, а ему за тот приказ ничего не было.

Она кивнула снова.

Эта мысль пришла к Маргарете ещё несколько месяцев назад. Тогда над станцией зарядили по-зимнему противные холодные дожди, и Маргарета часами сидела у мутного окна, ничего за ним не видя. Она не могла заставить себя ни читать, ни даже разогреть нормальной еды. Просто грызла сухари горстями, не чувствуя вкуса и того, как болит исцарапанное нёбо.

Раньше, до войны, колледжи набирали совсем немного будущих всадников, и только самых талантливых: сама Маргарета, хоть и мечтала о небе, не смогла поступить. Потом, когда стрелок на виверне стал важнейшей боевой единицей, а снабжение фронта держалось на драконах, летать забирали всех, кто был способен хотя бы на тень связи со зверем. И когда война закончилась, на бирже труда оказалось вдруг много тысяч людей, умеющих только летать и стрелять.

Нормальная лётная работа доставалась другим: героическим, в звании, здоровым — чего греха таить, мужчинам. Никто не торопился нанимать девчонку рабочей специальности, без единой записи в личном деле и с кривой спиной, пусть даже теперь у неё была правильная фамилия. У Маргареты не было ни образования, ни средств, чтобы хоть как-то дотянуть до его завершения, ни, признаться честно, желания жить. После ранения для неё были закрыты заводы и стройки, дом разнесли безымянные мстители, а от семьи никого не осталось.

Тогда Маргарета попросила бывшего командира о помощи, и он не отказал: выхлопотал место здесь, на метеостанции. Она долго была ему благодарна, и только зимой поняла, что руководить им могли отнюдь не отеческие чувства или забота.

В столице тогда делили людей на героев разных масштабов, предателей и всех остальных. Наверное, и командир получил какую-нибудь красивую железяку на яркой ленте, «за умелое руководство» или что-нибудь ещё.

— Как его фамилия? — мрачно спросил Максимилиан. — Я наведу справки. Нужно будет обратиться в комиссариат, восстановить документы, собрать свидетельства…

— Зачем? — она пожала плечами. — Оставь.

— Ты тухнешь здесь, пока эта скотина…

— Да пусть его.

Макс с видимым усилием проглотил слова. Потом дёрнулся, будто хотел спросить что-то ещё, но промолчал.

Зимой Маргарета плакала несколько дней подряд. Рыдала в голос, с некрасивыми хрипами и воем. От невыносимой обиды, от жалости к себе, от всего того, что вышло в итоге уродливым и отвратительным, от того, как плачет в щелях старой станции ветер.

Потом отболело, отгорело. Прошло.

Да и не в этом ведь дело, да?

Только вот в чём?

А в разводном супе всё было хорошо, кроме одного: есть его надо было быстро. Остыв, он превращался в клейстер, тягучий, липкий и похожий на блевотину. Есть невозможно, отмыть — тяжело.

Маргарета смотрела в кружку так, будто видела в глянцевой плёночке своё отражение, и это отражение говорило с ней господним голосом.

Было совсем темно, деревья шумели дождём, до станции без малого шесть километров. Прошлые, будущие и просто возможные Маргареты кто бродил у костра, кто натянул шарф повыше и шагал через мокрый лес. Вот одна из них дошла до навеса у станции, погладила мягкий бок виверна, прислушалась к тому, как он хрипло ворчит во сне, хлопнула дверью, стащила с себя промокшие ботинки. Вот вторая — вышла с другой стороны, и ей пришлось лезть через разваленный драконом подлесок. Она вся вымазалась в грязи и долго плескалась у бочки, пытаясь привести себя в порядок.