Юля Тихая – Погода нелётная (страница 8)
Так и не решившись, Маргарета дошла до последнего корешка и уронила ладонь на полку.
Мысли ползали по голове, один круг за другим. Эти круги складывались в спираль-пружину, и хотя возвращались будто бы в ту же точку, с каждым шагом сдвигались, сдвигались, сдвигались.
Как он узнал её?
Маргарета глянула в мутноватое зеркало, прикреплённое к дверце шифоньера. Низ его был совсем захвачен ржавыми пятнами, а над ними в сероватом нечётком отражении была сама Маргарета, и глаза казались чёрными провалами, хуже, чем у слепой виверны.
Она похудела с тех пор. Скулы заострились, щёки впали, а складки между носом и уголками губ почему-то стали глубже и темнее. Губы тонкие, тёмные, искривлены недовольно, — вот главное, что осталось здесь от старой Маргареты; а подбородок съехал вбок, из-за чего заострённое лицо могло показаться теперь прямоугольным. Густые раньше брови стали едва заметными сероватыми полосами.
Волосы — девичью косу, которую она всю войну упрямо закалывала в шишку до бесконечной боли в затылке, — Маргарета обрезала до плеч. Правое плечо вздёрнуто выше левого, и, как ни стриги, всегда выходило криво. Либо с одной стороны пряди касаются плеча, а с другой висят высоко над ним, либо сам срез получается косым.
Может быть, лучше было бы отрастить обратно косу, но Маргарета не хотела к ней возвращаться. А постричь саму себя совсем коротко уж слишком сложно, даже если тебя не особенно волнует красота причёски.
Наверное, её всё же можно признать в той тени, что от неё осталась. Если бы не залившая лицо кровь, Маргарета узнала бы Макса мгновенно, хотя он изменился тоже, пусть и скорее в лучшую сторону: заматерел, отрастил мужественную аккуратную щетину, обзавёлся этим своим шрамом, как на картинке…
Нет, это был неверный вопрос; верный будет другой.
Столько времени прошло; больше двух лет, если считать с того момента, как сгорела Маргарета Бевилаква. А он герой, его лицо в каждый газетах. Что ему до девчонки, которая когда-то скрашивала унылые будни между дежурствами и тряслась от ожидания смерти?
А может, нужно и вовсе спросить другое.
Мог ведь согласиться: обознался, да. Маргарета не отошла бы от этой версии ни на шаг.
За часы после ухода Макса она прошла путь от «ну и сдохни там, скотина» до «а вдруг и правда сдохнет?!» — правда, размышление это выходило таким же вялым и остранённым, как и все остальные. К вечернему облёту Маргарета собрала и консервы (выбрала разные и посвежее), и мешок сухарей, и все лекарственные примочки, которые оставили на станции вчерашние гости, и разную другую ерунду. И, прорвавшись через поганый дождь и отстучав в центр, что улучшений пока не предвидится, взлетела снова и повела виверна к северу.
Может, Макс там вымок и замёрз так, что согласится запихнуть свою царственную гордость в задницу и вернуться на станцию. Как бы там ни было, а его здорово приложило. Да и мало ли что может случиться в лесу.
Маргарета даже уступит ему койку, что уж там, перекантуется под навесом виверна. И тогда, может быть…
Что именно может быть — вернее, чего определённо не может быть, — она не стала додумывать.
Если Маргарета опасалась — и, может быть, отчасти злорадно рассчитывала, — что Макс сидит под ёлкой мокрый, насупленный и осознавший все свои ошибки, то, конечно, зря.
В целом, этого стоило бы ожидать: всё-таки Максимилиан Серра был военный, а не восторженный мальчишка, впервые увидевший виверну. Даже с травмой он создал себе вполне приличные условия; возможно, если быть совсем честной, даже приличнее тех, что могла предложить ему метеостанция.
Маргарета оставила место крушения в беспорядке: обустраивать виверну ей пришлось спешно и в темноте, что не способствовало излишнему стремлению к совершенству. Она срубила крепенькую сосенку так, чтобы надломленный ствол упал в рогатину старой берёзы, и раненая виверна охотно перебралась под этот скошенный насест, хоть он и был ей немного низковат, и мохнатые уши почти касались земли. Выше девушка натянула пару верёвок, набросила плащевую ткань из укладки при седле и закрепила карабинами, а само седло — просто бросила под этим навесом на земле.
На этом Маргарета сочла свои обязанности по заботе о виверне выполненными. Крыло зашито, зверь дремлет, ствол крепкий, насест укрыт навесом от дождя и солнца, — что ещё может быть нужно?
Макс подошёл к своему временному жилищу куда менее утилитарно. Он расчистил и притоптал полянку, а один из краёв навеса притянул к вбитым в землю кольям. Седло разобрал и закрепил на манер гамака под тем же стволом, рядом теперь сушились вещи. У свободного края навеса был обложен камешками весёлый трескучий костерок, над которым грелась вода в железной миске, а чуть поодаль легко угадывалась яма нужника.
У него что — и лопата с собой где-то была? Но, право слово, он же не летает в тренировочные вылеты с полной загрузкой армейского разведчика? Маргарета не стала лезть в сумки и короб при седле: сперва не догадалась, а потом и незачем было. А ему, может, не так уж и нужна была помощь.
По крайней мере, та, что шла в комплекте с трясущей манерой полёта старого виверна. Не ясно ещё, что в итоге было бы полезнее с травмой головы, лежать здесь дальше или лететь к станции.
Хорошо, что всё обошлось. Что у него всё-таки не была сломана шея, и что доктор не увидел в больном ничего такого, чтобы всё-таки его эвакуировать, пусть бы и насильно. Сколько он пролежал тогда без сознания, и точно ли не заработал себе что-нибудь нехорошее? Падать с неба — это не шутки, от этого, бывает, и умирают.
Чуть реже, чем может подумать человек со стороны. И всё же куда чаще, чем хотелось бы.
Меньше всего Маргарета мечтала найти под навесом свежий труп народного героя. Но и его излишне довольный вид тоже почему-то не вызывал особой радости.
Коробку с консервами Маргарета сбросила с высоты, а рюкзак со всем остальным взгромоздила на плечи и так полезла по лестнице вниз.
Сам Макс сидел на бревне и лениво почёсывал мягкое ухо виверны.
Что сказать, Маргарета не знала. За этот год она привыкла быть невидимой и лишней, а ещё всё общение с миром вкладывать в четыре скупых телеграфных сообщения о погоде и пяток реплик по субботам, на поселковой ярмарке. Молочница при этом трещала без умолку, но ответ ей не требовался.
Вчерашний диалог со склочной женщиной выбрал весь лимит слов за несколько месяцев, и, может быть, из-за этого Маргарета только сегодня осознала эту беседу как неприятную.
Так ничего и не решив, она просто сгрудила рюкзак под навесом, потянула завязки горловины и вытащила лекарства — склянки она бережно обмотала в прокипячённые портянки. Макс кивнул ей на седло, и Маргарета положила всё в кожаное нутро. Следом был комплект посуды, довольно приличный нож, банка вяленых помидоров, сетка молодого цветного перца, одеяло…
— Чаю хоть выпей, — с усмешкой сказал Макс, когда она закончила и замялась.
Наверное, стоило отказаться.
Но дождь накрапывал противный и холодный, в вышине он бил в лицо и затёк за шиворот, а виверн уже всё равно вернулся на свой насест: Маргарета опасалась, что ветер усилится, и планировала идти обратно пешком. И там, на станции, её ждали только темнота и тишина, тухловатый запах сырости, те же самые консервы, ранний вечер и серое-серое небо, по которому сегодня не полетит драконов.
Макс похлопал ладонью по бревну. Маргарета села и установилась взглядом в огонь.
После войны было бы естественно бояться огня. Но — и это сложно было объяснить тем, кто не видел вблизи, — этот, рыжий и весёлый огонь был совсем не такой, как зелёное чужацкое пламя. Кажется, костерку даже стыдно было за своего злобного родственника, как будто он предал их общее доброе имя.
Неоконченный разговор висел в воздухе и уходил в небо вместе с дымом.
— Приказ, — устало сказала Маргарета. — Я нарушила приказ. Это был… плохой приказ.
Она знала, что это звучит глупо. Ей уже объясняли: все предатели во все времена нарушают исключительно «плохие» приказы.
Макс встал и отошёл к седлу, и она вяло подумала: сейчас он её пристрелит, сказав перед этим что-нибудь такое, очень героическое. Только несколько ударов сердца спустя, когда на плечи упало одеяло, сообразила: если бы у него было при себе оружие, оно было бы в кобуре, но никак не в седельном коробе. А, значит, стрелять ему было не из чего.
— Ты вся мокрая, — недовольно пояснил Макс. — Почему не носишь нормальный комбез?
Она безразлично пожала плечами. Макс шуршал бумагой и засыпал в миску с закипающей водой какие-то сушёные травки, а сверху раскрошил крупку малинового киселя.
— Для запаха, — сказал он в ответ на удивлённый взгляд. И так же ровно, без перехода, спросил: — Суд был?
— Нет. Нет, ничего… ничего не было.
— Занесение в дело? Приказы?
— Нет, мне кажется.
Макс нахмурился. Поболтал в воде ложкой, натянул рукав комбинезона на ладонь и так, через ткань, снял миску с огня, подул, отхлебнул через край.
Довольно прижмурил глаза. И всё-таки признал нехотя:
— Раньше казалось вкуснее.
Маргарета попробовала с ложки и сделала вид, что чувствует вкус. Ложка была горячая.
— Кто сделал тебе фамилию? И какую, к слову?
— Рива, — она чуть запнулась. Фамилия была обычная, из самых распространённых, на базе в Монта-Чентанни были двое Рив, связист и повар. — Это командир предложил.