Юля Тихая – Погода нелётная (страница 22)
Порожек прогнулся: это Макс сел рядом, глубоко вздохнул, стукнулся затылком в дверь.
— Не переживай, — покровительственно сказал он. — Я её найду, всё будет хорошо.
— Я и не переживаю…
— Да? А я думаю, переживаешь.
— С чего бы мне переживать, это же не моя виверна.
— Мне кажется, — Макс усмехнулся, — я тебе нравлюсь.
Маргарета фыркнула, скосила на него взгляд и сказала вяло:
— Если кажется, молиться надо. И вообще, когда же ты свалишь наконец?
Он улыбнулся, склонил голову, тряхнул мокрыми волосами. Они сидели на порожке под неглубоким козырьком, и мелкий дождь по большей части шёл мимо, но влажность всё равно собиралась на коже каплями. Макс смахнул пальцами несколько, что бежали по щеке Маргареты и ощущались так болезненно похожими на слёзы.
Провёл от уха к подбородку. Руки у него были мокрые и всё ещё хранили в себе промозглый холод бочки с дождевой водой, но Маргарета всё равно прикрыла глаза и едва заметно потянулась за нехитрой лаской.
Потом он поцеловал её, осторожно и как-то обидно вежливо. Поверх шума плачущего леса — оглушительно-близкое чужое дыхание. Она раскрылась, лизнула коротко максовы губы, развернулась поудобнее… он, похоже, тоже куда-то поворачивался, потому что его нос больно клюнул Маргарету в уголок глаза.
Она отшатнулась, сбросила с талии шальные мужские пальцы. Картинно вытерла рот ладонью и сказала склочно:
— С каких это пор считается, что пожелание свалить — это флирт?
— О, — Макс заливисто рассмеялся, — это константа наших отношений, дорогая!
— Нет у нас никаких отношений.
— Ну, нет так нет.
Она оскорблённо ткнула его локтём в бок. Макс рассмеялся, а потом поцеловал снова, уже всерьёз, весомо, властно. Вжал в дверь, закрыл собой от серого неба, пил до одурения и нехватки кислорода. Тяжёлые руки, горячий язык…
Сперва Маргарета отвечала вяло, затем всхлипнула, поддалась. С чувством цапнула его за губу, удовлетворённо ощутив, как по привычному, хорошо знакомому правилу злость и раздражение превращаются в нём в совсем другие чувства. Если теперь провести пальцами по шее, зарыться в волосы нежно, а потом впиться ногтями как следует…
Макс перехватил её ладонь. Они оба дышали хрипло. У него глаза были потемневшие, ошалелые, как будто кое-кто давно не видел живой женщины и забыл, как всё это делается. Бедняга! Как же грустна должна быть его жизнь! Ну да ничего, здесь ему нетрудно помочь, было бы о чём беспокоиться. Достаточно дёрнуть вниз молнию, запустить ладонь под ткань, провести языком по пульсирующей жилке на шее и подождать каких-то пару мгновений, пока ему совсем сорвёт крышу…
Макс взялся ладонями за её плечи и легонько встряхнул. Прижался лбом к её лбу так, чтобы кончики носов соприкоснулись. И сказал вдруг:
— Я сержусь.
Лицо было так близко, что, чуть прищурившись, Маргарета могла видеть два его глаза как один, длинный и немного размытый.
— На меня? За что?
— За то, что ты умерла.
Девушка рассеянно потёрлась своим коленом о его:
— Но я не умерла, как видишь.
— За это я сержусь на тебя тоже.
— Да тебе не угодишь!
Она пыталась пошутить, но вышло хрипло и жалобно.
Пропасть и взять чужую фамилию — не самый благородный способ умереть, что уж там; и не то чтобы Маргарета испытывала стыд — не то чтобы она могла сейчас вообще хоть что-то испытывать, — но Макс…
Всё это было к лучшему. Так и было нужно. В конце концов…
Она моргнула и спросила шёпотом:
— А ты же герой теперь. Да?
Макс усмехнулся криво и сказал уклончиво:
— Вроде того.
— Вот видишь.
— Да. Вижу.
У него всё ещё был один глаз. Это было почему-то очень смешно, а ещё — интимно, как будто они спрятались вдвоём под одеялом и долго играли в тени фонарика, складывая из пальцев голубя и голову собаки.
Все слова, которые лезли в голову, были глупы и не желали быть произнесёнными. В них звучали слабость, наивная надежда на невозможные вещи и старая романтичная Маргарета, которой нравилось сначала взбесить, а потом — притвориться ранимой и нежной ромашкой. Ещё в них было много опасной болезненной правды о том, что, может быть, она не так уж и притворялась.
— Рябина, — вспомнила Маргарета и остранилась. — Она не вернулась. Надо…
Макс хрипло выдохнул и откинулся затылком на дверь.
— Да, — вынужденно сказал он. — Надо.
Историю про ночные эксперименты Маргарета постаралась выслушать с ровным лицом. Это было не просто: в дивизионах было своё понимание техники безопасности, и оно разительно отличалось от того, что считал правильным любой человек с опытом работы с драконами.
В тот день, когда Макс только свалился ей на голову, строгая женщина успела высказать Маргарете: зачем вообще вы тащили его на станцию; а если бы смещение позвонков; а если вы усугубили сотрясение; чему вас учили вообще вместо оказания первой помощи? Маргарета тогда глядела на неё с глухим недоумением. Ей не раз приходилось вывозить раненых, и принцип всегда был один: пусть лучше пациенту станет хуже от транспортировки, чем он просто сдохнет без неё. Как можно оставить человека не в себе рядом с раненым зверем?
Теперь она сообразила: Рябина ведь не была драконом. Это драконы, ослеплённые болью, могут зашибить любого, кто осмелится приблизиться; оттого и попытки лечить их всегда сопряжены с риском. А сумасшедшие виверньи всадники готовы были своих зверей в пасть целовать, как будто вовсе нет для них более приятного способа умереть…
Так или иначе, Маргарета никогда не подошла бы к зверю, если бы сомневалась хоть отчасти в своей способности держать связь. А этого — ну надо же!.. Понесло проводить опыты.
— Это очень глупо, — хмуро сказала она.
— Простите грешного, о мудрейшая!..
Она толкнула его в бок локтём, Макс ответил, какое-то время они пыхтели молча, пытаясь как следует попасть сопернику под рёбра. Потом выдохлись.
— Она испугалась, — ровно сказал Макс, будто ничего не произошло. — Рябина. Она очень испугалась. И я не понимаю, почему.
Маргарета отвела взгляд:
— Вы же… упали.
— Упали. И что теперь?
— Она травмировалась. Её шили, это ведь больно. И чернота эта, и… вообще.
— Это не нормально.
— Что — не нормально? Бояться?
— Беситься, — недовольно поправил Макс. — Я не один раз падал, и ни одна виверна не выкидывала такой ерунды. Да и травма-то пустячная!
Маргарета пожала плечами. Кому-то, может, и пустячная; а кто-то, может, сломался бы от неё одной и тихо слетел в умиральный карьер. Чужая душа — потёмки; уж тем более вивернья.
На базе в Монта-Чентанни ходила грустная байка про виверну по кличке Солнышко, которая долгие четыре года летала с одним и тем же всадником. Когда только началась война, их подбили, — и по воле рокового случая снаряд выбил человека из седла, вовсе не затронув зверя.
Она пыталась поймать его в воздухе, а потом выла на земле, оплакивая своего человека. Кто-то пытался подозвать её, увести, но виверна не пошла. Свернулась вокруг горящего тела так, что злой зелёный огонь сожрал и её тоже.
Живьём Маргарета никогда не видела ничего подобного, но чем не шутит Господ? Всякое ведь бывает; в мире довольно и чудес, и чудовищных совпадений, и страшных несправедливостей.
Может быть, у Рябины тоже есть сердце. Может быть, это сердце болит.
— Она могла испугаться падения. Почему нет? Звери боятся и смерти, и боли.
Макс скривился: