Юля Тихая – Погода нелётная (страница 24)

И оно случилось, это плохое. Тучи медленно расползались, открывая спрятанную за ними нагую синеву, Маргарета почти расслабилась, но у самого выхода из леса Макс вдруг дёрнулся и завалился на бок.

Старичок взревел и вошёл в штопор. Маргарета едва успела силой вломиться в сознание зверя, — и чуть не рухнула сама.

Страх залил её ледяной волной, штормовой, бушующей и сносящей всё на своём пути. Упасть и разбиться оказалось вдруг легко, много легче, чем держаться; крылья — будто бетонные плиты; земля — милостиво распахнутая умиральная яма, в которой будет наконец тихо.

Мышцы выли от натуги, будто Маргарета не правила зверем, а своими руками двигала его тушу. Посадка вышла жёсткой, и удар об площадку неожиданно отрезвил: виверн нахохлился, подскочил и юркнул под навес.

Маргарета ошалело помотала головой, опёрлась о ствол дрожащей рукой. Макс лежал под деревом ничком.

Он был очень бледный, так, что видно даже со спины. Маргарета рухнула рядом с ним, нащупала на шее вену, но не смогла понять, свой пульс слышит или его; опустила лицо, задержала дыхание: дышит? Он ведь дышит?

Макс судорожно дёрнулся и перекатился на спину. Глаза у него были распахнуты и залиты чернотой.

— Макс! Макс! Да что ж ты…

Грудь дёрнулась — он тяжело, рвано вдохнул. Чернота побледнела, Макс моргнул — и посмотрел на Маргарету пьяно, осоловело.

Сел. Пошевелил руками, как будто пытался вспомнить, как они работают. Потёр лоб.

— Напекло, что ли? — с сомнением спросил он.

Они одновременно посмотрели наверх. Небо посветлело, синева в обрывках туч казалась слепящей, но солнца не было видно, и гадкая морось всё ещё слепо сыпалась из облаков.

— Макс, — Маргарета подёргала его за рукав. — Глаза опять были чёрные. Это не у Рябины, это у тебя! Макс, тебе нельзя к зверям. Тебе нельзя летать.

Он дёрнул плечами и отвернулся.

— Это серьёзно. А если бы ты был в воздухе? Ты бы упал ещё раз! Это же не шутки, ты же… ты покалечиться так можешь, понимаешь? Верный способ умереть!

— Ерунда.

— Макс, но…

Он вдруг вскинулся и бросил зло:

— Со мной всё в порядке, ясно?

Она давно не видела его таким. Может быть, никогда не видела.

— Да, — медленно сказала Маргарета. — Ты в порядке. Я поняла.

Глава 11. Дело житейское

Если на первый взгляд станция выглядела сущим бытовым кошмаром, то примерно на третий, трезвый и солнечно-утренний, оказалось: на деле это вполне обжитая, почти уютная, хоть и весьма несвежая консервная банка.

У Макса всегда была удивительная волшебная сила, за которого его уважали и тихо ненавидели в любой казарме: если уж он решил проснуться с утра пораньше, он умел пару раз махнуть ногами, с хрустом размять шею и стать вдруг таким бодрым, что в него хотелось стрелять. Вот и сегодня, пока Маргарета фырчала и сонно плескалась над умывальником, Макс уже отжался на кулаках с десяток раз и развил бурную деятельность.

— Ты кашу будешь?

— Какую, — Маргарета вынырнула из полотенца, вид у неё был очаровательно всклокоченный, — кашу?

— Молочную!

Она нахмурилась, перекинула полотенце через плечо и с сомнением куснула губу:

— У меня есть молоко?

— Сухое, — жизнерадостно подтвердил Макс. — Оно входит в пайки номер четыре, а у тебя их тут целая коробка стоит потрошёных!

— Фу, — скривилась девушка.

Но Макс был непоколебим в своём оптимизме:

— Ладно, я на тебя тоже сделаю.

Судя по разобранным пайкам, Маргарета питала слабость к консервированному горошку: он полагался на обед, и на полную укладку в двенадцать пайков горошка не осталось ни одной баночки. Зато и сухое молоко, и галеты оставались нетронутыми.

Макс был не так чтобы склонен перебирать харчами. Но в полях, где не было кухни и когда выдавалось время, приучился собирать из частей пайков что-нибудь неожиданное. В конце концов, типов пайков всего-то пять, и первый из них до фронта никогда не доезжал, а жрать одно и то же неделями надоедает даже вивернам.

Поэтому сейчас он, немелодично насвистывая, колдунствовал над крошечной переносной плиточкой: развёл молоко, плеснул в него промытый рис, щедро закинул сразу четыре кубика сахара, щепотку соли, половину пакетика какао…

Максу нравилось готовить. И пробовать вот так, с кончика ложки, обжигающе-горячее адское варево — тоже. Солнце заглянуло на станцию длинными жёлтыми квадратами, где-то надрывно жужжала муха, Маргарета сердито ковырялась в своих журналах, пыхтя, как оскорблённый ёж, а Макс разделил клейкую кашу пополам, плюхнул по мискам, поставил на огонь чайник, — разве же не хорошо?

— Приятного аппетита, — объявил он и толкнул кашу к Маргарете.

Девушка смотрела на неё кисло. Понять её было можно: блюдо вышло не так чтобы особенно эстетичным. Но кого в каше волнует эстетика, её же не для красоты готовят, а для пуза!

Макс воткнул в кашу ложку. Она чуть покосилась, но осталась стоять черенком вверх. Свою порцию он размешал с силой, подул, а потом удовлетворённо запихал молочно-рисовый комок в рот и щедро залил чаем.

— Это очень полезно, — сообщил он. — В молоке витамины и микроэлементы для крепких костей, а ещё белок и вообще. Ты кушай, кушай!

Маргарета потыкала пальцем в торчащий черенок ложки. Но потом отщипнула немного и принялась вяло, без энтузиазма жевать.

Впрочем, максова энтузиазма хватало на них двоих, — он пёр вверх, как рис из кастрюли, и грозил выбить собой станционную крышу. Пока Маргарета, такая же медленная и потерянная, собирала сумку в вылет, Макс успел помыть посуду, натаскать воды и выбить одеяло. А когда Маргарета застёгивала шлем, бросил между делом:

— Я пыль приберу маленько.

Она пожала плечами и вышла, а Макс потёр лоб тыльной стороной ладони.

Станция была старенькая, её поставили здесь никак не меньше пятнадцати лет назад, — и почти наверняка она тогда значилась в документах «временным сооружением», на месте которого обязательно построят новую станцию, из красного кирпича под белым куполом, с доброй сотней красивых блестящих приборов, флажками, флюгерами и автоматическим барометром. Но маршрут над низинами оказался невостребованным, драконы здесь в самые оживлённые дни летали всего восемь раз за сутки, и строить красивое было дорого и незачем. Так она и осталась стоять среди леса, скособоченная и обшарпанная, не станция даже, а так — бывший транспортный контейнер, кое-где дополнительно утеплённый.

Выгнутый под форму драконьего брюха пол в передней части станции выровняли листами фанеры, а в задней — оставили, как был. К стенам приварили койку, полки и стеллаж из металлических штырей. Набили внутрь простенькой мебели, вкатили мелкую печку-чугунку, а рядом с дверью прикрутили шильдик: «метеорологический пункт 1378».

Потом в казённую строгость впервые въехали люди и стали обустраивать быт по своему разумению. Чья-то трясущаяся рука ввинтила в углах окон несколько косящих в сторону шурупов, между которыми были натянуты верёвки для занавесок. Кто-то срубил крепкие табуреты и обил стол жестью. На крыше сделали скос для сбора воды, а под бочкой оборудовали мойку: размокшее дерево кое-где сыпалось влажной трухой, зато голова душа оказалась фабричная, как в каком-нибудь цивильном санузле. Сортир тоже был крепкий, навес для зверей радовал добротностью и разнообразием ларей со всякой ерундой, а на солнечной части поляны разбили чахлый, но вполне живой огородик.

Всё это, конечно, потихоньку разваливалось и дряхлело. Фанера на полу отчаянно скрипела, а у самого порога проваливалась — под задубевшим ковриком Макс обнаружил подозрительно мягкую и тёмную поверхность с признаками гнилья. В канавки у стен нанесло столько грязи, что под одним из окон там решил проклюнуться росток будущего клёна. В углу у входа под оторванной холстиной пушилась серо-жёлтая усатая плесень.

Как всякую всерьёз уставшую конуру, станцию было проще снести и собрать на её месте новую, чем привести в порядок. Но Макс не отчаивался: ломать — это же всегда не строить! А ему не принимать здесь верховного главнокомандующего на чай и вот это вот всё.

Поэтому, когда виверн нырнул в низкую прерывистую облачность, Макс закатал рукава и взялся за работу.

Сперва вынес всё, что не было прибито к полу, и сгрудил на сухом участке перед навесом. Снял голову тяпки с рукояти, прошёлся ею по швам и бороздам, безжалостно выкорчевав бойкую растительность. Собрал из веток лещины метлу и долго надрывно кашлял по станции туда-сюда.

За этим шумом он не услышал даже, как старенький виверн в свойственной ему манере шлёпнулся оземь. Маргарета вошла, когда Макс отдирал с пола ножом нечто, что с равной вероятностью могло быть грибами и птичьим помётом.

— Что ты делаешь? — хмуро спросила она.

— Убираюсь! Видишь, какая пылища?

— Но здесь мои вещи…

— Я всё вынес и потом верну на место, — поклялся Макс.

Маргарета закашлялась и закрыла нос рукавом, а Макс обрадовался:

— Вот видишь! Давно пора было это сделать.

— Я была занята, — сухо сказала девушка.

— Ничего страшного. Наведём теперь красоту!

Пока она отстукивала числа по аппарату, Макс натащил воды, поскрёб мыло ножом, взялся за щётку. Он мыл и тёр, тёр и мыл, до приятного нытья в мышцах и липкого, потного ощущения на загривке. Где получилось — снял со стен полотнища и как следует их вытряс, отчистил жестяную стену, безжалостно швырнул под навес пропахшую влажностью постель. Шкрябал пол до тех пор, пока тот не перестал, наконец, быть липким. Выполоскал в ведре занавески и повесил их сохнуть на ветру и неверном солнце.