Юля Тихая – Откупное дитя (страница 10)

От шерстяного одеяла я отрезала небольшие куски и нашила их на плечи рубахи, чтобы грачу сиделось лучше, и его когти не драли больше мои бедные плечи. И хотя засыпала я в тот день голодная, спалось мне хорошо и сладко.

А утром грач сказал важно:

– Ну, хватит дурака валять. Сегодня пойдём к людям и поищем тебе работу.

Я разулыбалась сразу: к людям! Работу! Настоящую ведьмину работу! С помощью грача я уж как-нибудь, пусть не с первой попытки, но справлюсь и заговорю всё, как нужно, и смогу купить хотя бы крупы!

Потом задумалась:

– А как сказать, что я ведьма?

Грач закатил глаза и мученически вздохнул:

– Ты в зеркало себя видела?

Я вздрогнула:

– Видела…

– Да не в это! Тьфу, балда. Ты рыжая, в русалочьих туфлях, с грачом и вся странная. Да все сразу поймут, что ты ведьма!

– А если не поймут?..

Но они поняли.

К полудню мы вышли на дорогу, и со встречной телеги со мной поздоровались уважительно. В посёлке я собрала в кулак всё своё невеликое мужество и спросила у мальчишки-козопаса сурово:

– Ну-ка скажи. Где здесь остановиться путнику?

И мальчишка не обсмеял меня, не плюнул и пальцем показывать не стал. Так и пошёл меня провожать со всеми своими козами.

Дом был добротный, с большим двором. Дела на пороге не делаются, и я спросила только про постой и ужин, и хозяйка охотно предложила мне сенник. В моих местах сенник – это когда мешок набивают сеном на постель, а здесь сенник оказывается не постелью, а большим сараем, но это всё лучше ночёвки под ёлкой.

Я оставила сумку, прочитав над ней по подсказке грача заговор от воров, и вот теперь сижу под окошком, нюхаю ветер и жалею девчонку, что потеряла зеркало. И опомниться не успеваю, как хозяйка зовёт на задний двор и разливает по мискам густой наваристый суп с требухой и кореньями.

Во главе стола то ли староста, то ли просто какой-то важный дядька: весь седой, но ещё крепкий, с нестриженой бородой, одет просто, но подпоясан широким тёмно-синим поясом с вышитыми петухами. Вокруг два десятка голов, жена, старики, взрослые и дети, мал мала меньше, но меня он сажает рядом. И, когда с супом покончено, говорит будто между прочим:

– Вы только с дороги. Встречали кого из ведающих?

Грач на моём плече кряхтит и глаза закатывает. Я и без него понимаю, что в ведании подозревают меня саму.

– Может, и встречала, – говорю я, напуская на себя серьёзный вид. – А что у вас стряслось?

Мужик поглядывает на дорожку, будто ожидает увидеть там волхва. Тяжело, шумно вздыхает.

– Место у нас есть дурное, пурпурно поле. Там и собаки дохли, и люди пропадали, а ещё пацан принёс оттуда лягушку, и в его дворе все умерли. Но это давно.

Я киваю, и мужик ободряется:

– А вчерась там глаза видели.

– Глаза?

– Красные и косые, – подтверждает он.

– Чьи?

– А почём нам знать?

Всего глаза видели три человека: двое в сумерках возвращались с рыбалки и сразу побежали к старосте, обгоняя друг друга и переругиваясь. С кулак размером! Нет, с два кулака! Во-о-от такие глазищи!..

Ещё была женщина, которая шла той же дорогой и повстречала мужиков с оружием у самой околицы.

– Она у нас блаженная, – смущается староста. – Да, говорит, глаза, такие красивые…

Когда мужики дошли до поля, глаз в нём уже не горело. Местные обошли дома с заговором, заперлись хорошенько и решили с утра послать за ведуном, а тут он сам к ним пришёл… то есть пришла, я то есть.

– Сколько возьмёте? За глаза-то. Вы, я гляжу, налегке, припасами можем. Или денег соберём, как порешите…

Я прячу растерянность в сбитне. Тот ведун, что приходил в нашу заимку, всегда знал, что сколько стоит и что он станет делать. А я первый раз назвалась ведьмой и сама боюсь представить, как с этими глазами быть. Я-то думала заговорить что-нибудь, а тут – глаза! Ведь где глаза – там и голова, правильно? А где голова – там обычно зубы. И я, может быть, и буду ведьмой, но сложно быть ведьмой, если тебя съели!

Грач щипает меня за ухо. Я давлюсь сбитнем, а потом выдавливаю из себя:

– Подумать надо.

Староста оглаживает бороду с сомнением, и я добавляю пискляво:

– Знаки прочесть.

Грач мученически вздыхает, а староста говорит благодушно:

– Подумай, девонька, подумай.

Я допиваю сбитень залпом и ухожу в сенник – думать.

✾ ✾ ✾

Чигирь, конечно, ужасно ругается. Кажется, волхвы его ничему больше и не научили, только обзываться обидными словами и считать всех вокруг дураками.

Ты почему, возмущается грач, про место поподробнее не спросила? Он же сам сказал, что дурное! Не бывает, чтобы место просто так считали дурным, из-за собак и лягушки! Они там все знают, что с ним не так и когда началось. Может, у них там скотомогильник, а ты и не знаешь!..

А глаза? Ну ладно место, про место ты, дурочка, не догадалась. Но про глаза же он сам сказал! Что значит – красные и косые? С кулак размером или «во-о-от такие»? А зрачок у этих глаз был? А куда они смотрели? А точно глаза, а то может свечи кто-то жёг, а эти придумали со страху!..

И цена!.. Нейчутка, ну что же ты за бестолочь, ты ж простая девка, и что же – торговаться не умеешь? Надо же чуять, сколько тебе готовы дать. А ты? Тьфу что такое!

Потом грач прикрывает голову крылом и страдает в голос. Как его угораздило только, бедолагу, связаться с такой дурочкой. Как он мог подумать, что из такой безмозглой девицы что-нибудь получится!..

– Ну и проваливай! – кричу ему я и вскакиваю на ноги. – Давай, лети отсюда, жуй своих червяков! И знаешь что, знаешь что? Ищи себе другую дуру!!

Грач распахивает клюв, а потом проглатывает очередную гадость, которую он собирался мне сказать. А я вся дымлюсь от злобы и, кажется, даже рыжие кудри распушились и торчат во все стороны. Ещё я отчаянно, стыдно краснею, вся целиком, да так, что от этого горячо лицу.

Потом грач пыхтит и прокашливается.

– Н-да, ты, кгхм, неопытная пока. Но это дело поправимое…

Над моей головой раскачиваются веники. По началу лета сенник почти пуст, только в дальнем углу гулкого сарая сереет оставшийся с зимы стог. Зато под потолком уже развешаны травки и ягоды.

Хочется снять один такой веник и ка-а-ак врезать наглецу поперёк хребта! И, кажется, грач что-то такое ощущает в моём настрое, потому что скачет вокруг меня по полу, юлит и говорит ласково:

– Нейчутка, ты не расстраивайся. Поработаешь немножко, попробуешь, освоишься. И старосты все эти будут тебе на один укус, посмотришь у меня ещё!

Я топаю ногой:

– Извинись!

– Че-е-его? Ты обнаглела совсем, девка!

Я разворачиваюсь на пятках и делаю вид, что ухожу. Грач хлопает крыльями и суетится:

– Ладно, ладно, извини! Извини, кому говорю! Ну куда ты пойдёшь? Ты же рыжая! А я тебе пригожусь, вот увидишь! Извини меня, и давай займёмся этими глазами! Ну извини! Ты может дурочка, но с жизненной мудростью, ты же знаешь…

– Собака ты, Чигирь.

Грач распушается и дуется. Я вздыхаю, а потом собираю себе из сена логово, устраиваюсь в нём поудобнее и вынимаю из сумки книгу.

Чигирь назвал её заумным словом «гримуар»: это, мол, не просто какая-то там книга, а записи многих поколений достойнейших ведунов обо всём на свете. Увы, мне приходится верить ему на слово, потому что читать я толком не умею, только узнаю угловатые крупные буквы, которые кое-где стоят в начале строчек. Писали достойнейшие ведуны скупо и очень мелко, и только кое-где встречались крошечные корявые рисунки.

На этих рисунках было порядком всякой пакости. Русалку я ещё узнала кое-как – по длинным волосам, подчёркнуто круглым титькам и подписи, начинающейся с буквы «Р», – но по большей части все эти чудища оставались для меня непонятными страховидлами.