Юля Тихая – Долгая ночь (страница 44)

Её не будет больше. Никогда больше не будет.

И осталось узнать только…

Ты сможешь простить меня? Когда-нибудь. Хотя бы когда-нибудь?

Он не плакал. Только кривил губы, как будто пытался улыбнуться, но не мог. Если бы он плакал, было бы совсем ужасно.

Я облизнула пересохшие губы. Надо что-то сказать, но у меня так сжалось горло, что шее больно, и всему внутри — тоже больно.

У него лихорадочно горели глаза. Я посмотрела в них — и сказала совсем не то, что хотела:

— А ты?..

xliii

Это очень просто — сказать, будто вот он ты, один, тот самый, что испоганил мне всю жизнь. Я знаю, о чём говорю; это моя любимая сказка, в которой так приятно чувствовать себя человеком.

Мне было очень больно. Мне было ужасно, ужасно, ужасно страшно. Я всего вокруг боюсь; мир огромный, непонятный, в чём-то удивительный, и ему всё равно. Есть тысяча вещей, которые могут случиться, и ещё тысяча способов, как это может тебе навредить, и тысяча тысяч способов быть несчастной. Любая мелочь может стать роковой; любой день может стать последним, и это не мотивирует, нет — это парализует, замораживает, и всё, что ты можешь — это смотреть.

Чтобы иметь что-то — чтобы смочь что-то — чтобы чего-то добиться, нужно кем-то быть. Одним из тех великолепных людей, чьи истории попали на страницу Большой Сотни. Как тот ворон, которого обвиняли в поклонении Тьме, когда он изобрёл паровой двигатель, а он всё равно стоял на своём до конца. Как та лисица, которая вывозила крысят из резервации.

Я хотела бы быть такой. Если бы я была такой, я смогла бы сейчас сказать: это всё твоя вина.

Это ты напугал меня, да. Тебе не стоило всего этого делать. И тебе очень повезло, что я так и не научилась проклятиям, потому что иначе ты вряд ли дожил бы до сегодняшнего дня.

Я ненавижу… наверное, тебя. Но гораздо больше я ненавижу ту себя, которая в этом раскрылась.

Я… Арден, меня же тоже учили. Я должна была обернуться. Но в тот день, став лаской… я впервые почувствовала себя свободной. Я подумала, что я могу быть сильной. Что я никому — ничего — не должна, что я сама по себе, что я что-то могу, что меня хотя бы в чём-то достаточно. Я хотела побыть в этом хотя бы немного. Быть хитрой и ловкой, поиграть с большим зверем, которому вздумалось, что он имеет на меня права, и носиться вместе с ним через снег. Я хотела доказать тебе — себе — что я не пустышка, что я хороша, что ты не пожалеешь, что твоя пара — это всего лишь я.

Но эти зубы… эта пена… этот снег…

Это была всего лишь я. А я маленькая, я слабая, и я никогда ничего не смогу.

Очень сложно уважать себя хотя бы капельку, когда рядом с тобой Ара.

Ара была лучше всех. Она плела охранные кружева высочайшего уровня, и учитель даже говорил, что ей стоит попробовать поступить в институт. Она играла на гитаре, и у нас во дворе собиралась большая, шумная компания, и все они пели песни, и все они смотрели на Ару. Она всё умела по дому, а пирог зеленью у неё удавался даже лучше маминого.

Не могу его больше есть.

Ару любили все, весь Амрау; Ару нельзя было не любить; Ара была прекрасна, как принцесса Полуночи.

Я любовалась ей каждый день. Я мечтала, что вырасту и буду, как она. Что и у меня будут получаться удивительные тонкие чары, что и я научусь смеяться хрустальным смехом, что и мои волосы будут лежать такой же сияющей короной. Тогда мы с ней станем лучшими подругами, она станет делиться со мной секретами, а я буду верно их хранить.

А потом она умерла. А я осталась. И я осталась маленькой, слабой и никчёмной. Я выросла, но так и не стала такой, как она, и даже если я буду очень-очень стараться, никогда такой не буду.

И знаешь, почему она умерла? Знаешь? Потому что для кого-то она оказалась недостаточно хорошей. Ара! Моя прекрасная Ара, которая была лучше всех, которая была такой, какой мне не быть никогда, — её оказалось недостаточно.

Что уж говорить обо мне?

Когда… когда всё это случилось, я почти перестала мечтать о паре, как все девчонки. Даже если я кого-то и встречу, не может быть, чтобы это было хорошо. Мне все повторяли, что всё нормально, и на всё воля Полуночи. И когда умру я, они тоже так скажут.

Если бы я остановилась хоть на секунду, я бы не уехала. Я не знаю, честное слово, стало ли бы от этого лучше. Может быть, я смогла бы быть взрослой, и сказать вслух: я не хочу. Смогла бы объяснить, что это моя жизнь, мой выбор, моя дорога, что я не хочу никого убивать, и что тайная служба — совершенно точно не для меня. Смогла бы сказать тебе, что не хочу торопиться.

А может быть, я просто согласилась бы со всем, что мне говорили. Как я всегда и делала.

Не знаю.

Я не остановилась. Тогда мне казалось, что уехать — это очень смело. Это было бы смело, если бы я хотя бы вполовину понимала, как это будет сложно. А было сложно, было ужасно сложно, и очень страшно. Я бы струсила, если бы знала.

Тогда я знала только, что вот так — точно не хочу. Что пусть будет что угодно, но только не это.

Я не хотела тебе ничего плохого, — я даже не думала, что для тебя это будет так важно, — я вообще о тебе не думала тогда, по крайней мере, о тебе-человеке; о кровожадной твари ещё может быть.

Но даже если бы я подумала… наверное, ты посчитаешь, что это глупо, но я решила бы, что ты не расстроишься. Зачем тебе я, если в мире столько других людей? Не повезло, конечно, что мы пара, но уж в этом я точно не виновата; и уж точно лучше совсем одной, чем вот так. И ты так подумаешь тоже: лучше одному, чем с такой странной мной. И обрадуешься.

И поймёшь, что всё вышло хорошо.

Наши дороги разошлись, разошлись навсегда, и это лучший из возможных исходов, понимаешь? Всё остальное не сбылось, и это прекрасно.

Зачем ты приехал, Арден?

Можешь не отвечать.

Ты ведь мне понравился, там, на вечёрке. Ливи сразу сказала, что ты красавчик, а я глазела и думала: какой-то хлыщ; но гулять с тобой оказалось здорово, и огурцы с глазами ты изо льда лепишь, и болтать интересно. Даже артефакты клеить было забавно. И вообще.

И мне очень хочется, чтобы ты был не мудак, веришь? Чтобы всё это было правдой, чтобы у нас могло что-то получиться, чтобы мы вот поговорили сейчас — и всё стало хорошо. Но я не могу позволить себе ошибиться. У меня нет никого, кроме меня.

Я ведь хочу другого; я ведь решила, чего хочу; у меня своя дорога, другая, на ней нет места для тебя.

Хочу просто забыть это всё, вычеркнуть из памяти и уйти дальше, жить свою другую жизнь. Мы же уже знаем, что Полуночь ошиблась, так зачем проверять?

И решать за меня ничего не надо. Я не истеричка; зануда — может быть, упрямая — наверное, но не больная. И я не хочу больше быть маленькой девочкой, которой можно объяснить, как она должна жить и что чувствовать. Я знаю, что со мной было, и что со мной будет, — решаю только я.

Я очень устала, Арден; я очень устала притворяться сильной; я очень устала помнить этот снег, эту кровь, этот лёд над головой. Иногда я просто хочу… проснуться. И так, чтобы было новое утро, и за окном весна, и цветёт сирень, и всего этого не было, и мне просто можно и дальше быть слабой, и это не страшно, и это не больно, и я не сломаюсь от этого…

Почему в этом мире так мало дорог? Почему есть только та, с кровью и льдом, и вот эта, без всего? Не говори ничего. Не надо.

Мне так… страшно. Мне кажется, я разучилась чувствовать хоть что-то, кроме этого страха. Я вся сделана из него, он когда-то налип сверху, пророс, пустил корни, и теперь уже не отличить, где его ствол, а где — мой позвоночник. Мои ресницы — это его цветы; я двигаюсь, иду куда-то, что-то делаю — это я, или это ветром шевелит его листья? Торчит ли из него хоть что-нибудь моё?

Ты испугался тогда, когда меня… накрыло. Зря. Это не… это не новое. Это просто что-то прорвалось, Бенера называется это «помехами». Я живу в этом… всё время, просто обычно это проходит мимо тела. Я стараюсь… забыть. Но это нельзя забыть. Это всегда есть, он всегда есть, я всегда, каждый день, каждую секундочку, в этом. Я вот сейчас сижу здесь, с тобой, и одновременно с этим — пытаюсь вцепиться когтями в прибрежный лёд, а он обламывается подо мной. Это чай остыл, или это холодная рука, которая больше не пахнет травами? Я не могу понять, пока не посмотрю на кружку, понимаешь? Потому что у меня в голове постоянно крутится всё это вторым слоем, как назойливая реклама перед телепередачей, и от неё никак нельзя избавиться.

У тебя большие вопросы, умные. Можно ли всё починить, и как жить дальше. Я не могу про такое думать, у меня не получается.

Знаешь, какой вопрос занимает меня? Мне интересно, как работают сны. Действительно ли все сны остаются там, на дороге, выбранной для тебя Полуночью.

И значит ли это, что ничего нового мне никогда больше не будет сниться?

— Мне так жаль, — тихо сказал Арден, когда я замолчала. — Мне так жаль. Что ты считаешь себя ненужной. Что тебе больно.

— Мне очень жаль, — эхом отозвалась я. — Мне очень жаль, что всё получилось так. Что ты считаешь себя убийцей. Что тебе плохо.

Я обняла его первая. В этом не было ничего сексуального. Мы просто сидели в обнимку, дышали друг другом и молчали.

xliv

— Совершенно исключено.

— Это обычная рабочая поездка. Там есть вопросы по экспертизе, и я…

— Совершенно исключено.