Юля Тихая – Долгая ночь (страница 46)
От горького, горького одиночества Тьма стала плакать, и плакала тысячу лет и ещё тысячу лет и выплакала тысячу тысяч раз по тысяче тысяч слёз. Её слёзы стеклись в круглое-круглое серебряное озеро и стали Луной.
От Луны родился свет, а искры света стали её детьми.
Потом ещё много чего было: и дети Луны отрекались от неё ради бездны, а бездна жевала их и выплёвывала; и те, кому недоставало лунного света, основали на чёрной земле свои колдовские Рода; и на землю лилась голубая кровь, пока не стала морской водой; и шестнадцать лучших колдуний вмуровали в мёртвые горы, и каждая из них стала источником и матерью для реки, а их земли откололись друг от друга и научились быть островами.
Была Ночь, но никто не называл её Ночью, потому что дня тогда не было. Мы стали говорить о Ночи лишь тогда, когда наш мир столкнулся с каким-то другим, и вместе со слепящим солнцем, белым цветом и смертью в него пришли звери.
Тогда на новой земле появился Лес, а его противные травы расползлись повсюду вокруг. Тогда среди деревьев родились двоедушники, сразу же подрались друг с другом и понастроили заборов. Тогда мы стали скрывать изначальный язык друг от друга и в конце концов едва его не забыли.
Это тоже — кусочки наших дорог; в этом тоже есть мы.
__________
* История о детях Луны и детях Бездны — а вместе с тем о мраморных статуях, изгоях, иллюзиях и красоте, — будет рассказана в романе «Чёрный полдень».
Это было дикое время, кровавое, жуткое. Что было раньше, мы помним по путаным церковным текстам, непонятным хоралам и скрижалям, полным неясными знаками. А время Кланов мы знаем по поминальным песням, по страшным сказкам, по полузабытым суевериям и по острым теням, спрятавшимся за привычным сегодня.
Тогда мы были зверями больше, чем людьми. Тогда у волков рождались волки, у белок — белки, а у рыб — рыбы; тогда твоя судьба была определена с первого крика, а дорога сияла ярко-ярко, будто освещённая фонарями.
Лес велик, но всё же не бесконечен. А зверей родилось бессчётное множество, и все они сидели друг у друга на головах и отчаянно друг другу мешали. Они расселились от берега до берега и от берега до гор, они научились пахать землю и ловить рыбу, они построили подземные сады и грядки на верхушках деревьев, они научились пить солнечный свет, будто сок, и всё равно порою всё, что они могли бы есть — так это друг друга.
Немудрено, что дороги у многих были от рождения удивительно коротки.
Лесом правили тогда хищные кланы. За право считаться сильнейшими медведи дрались с волками и росомахами, а олени бежали, бежали от этой бойни, — но куда им было бежать?
Кланы были тогда большие и малые, страшные и очень страшные. Скажем, филины были такая редкость, что даже многие волки никогда таких не видели, а их община собиралась оплакивать всякое живое яйцо: каждое рождение означало тогда чью-то смерть, и если скоро родится новый филин, значит, старый филин скоро умрёт, чтобы снова стать юным птенцом.
В те времена было зряшное дело — родиться травоядным. У тебя было тогда немного шансов успеть вырасти хоть во что-то. Поэтому, когда пришёл Крысиный Король и сказал, будто бы придумал для крыс и не только другое будущее, многие решили, будто он посланец милостивых небес.
Вот только Крысиный Король был не только монарх, но и крыса. Он был хитёр и коварен, и совсем скоро пол-Леса стали его хвостами и кончили много, много хуже, чем если бы его милости не было.
Это он, Крысиный Король, придумал, будто холоднокровные должны жить в Гажьем Углу и не покидать его под страхом смерти. Это он, Крысиный Король, сделал так, что мелкие птицы сами относили своих птенцов лисам, а медведям стало можно есть, кого им захочется, безо всякого разбору. Это он, Крысиный Король, лестью и подкупом запряг горностаев в свою карету и гонял так, пока они не издохли.
Многие пытались бороться с Крысиным Королём, но всякий раз, когда его убивали, он в тот же миг рождался снова, и вырастал, и становился ещё злее и ещё хвостатее.
Однажды Крысиный Король решил, будто он правит Лесом, а Лес — это ещё не мир, хотя и очень жаль. Тогда он собрал гадов и велел им строить корабли, чтобы плыть на них через кровавое море к островам, по которым текут реки-колдуньи.
Было ясно, что от этой его придумки ничего хорошего не будет, как никогда ничего хорошего не получается из войны. Но что делать с этим, если каждый второй теперь — покорный хвост своего короля? Волки пытались им выть, и находились те, кто покорялся вою, но были и те, кто будто бы вовсе его не слышали. И всё было будто бы потеряно, пока не пришёл Большой Волк.
Он был сильнейший из всех волков, и от его рыка дрожали вековые дубы, стоящие в самой основе Леса. Он отрубал Крысиному Королю хвост за хвостом, он вернул в Кланы порядок, он придумал Закон, он разрушил верфи, примирился с колдовскими Родами и привёз из-за гор Полуночь.
Полуночь была то ли жрица Тьмы, то ли лунная, то ли вообще невесть кто, по-разному говорят. Но Полуночь увидела, как плохо живёт Лес, и разрешила зверям небытие. Теперь, умерев и освободившись, можно было плясать ночными огнями в её свите; и двоедушником теперь нельзя было родиться, только войти в Охоту и поймать за хвост свою судьбу.
Всё это давние сказки; но как кусочек дороги, пройденный много лет назад, отражается в тебе сегодня, так же и уши тех сказок торчат из цивилизованного, ясного настоящего.
После начала Охот мы научились различать магию и учение и назвали первую запретной. Мы построили новые, сильные Кланы, без права крови и диких, животных правил старого Леса.
Мы всё это сделали, но власть волков осталась. Ничего удивительного в этом нет: это их Лес, их земля, и мало кто может противостоять их силе. Не всякий Клан умел понимать, как перерождаются звери, а волки умели: у каждого из семисот пятидесяти одного волков было своё имя и своё место.
Большой Волк, конечно, главнейший из них; все прочие волки — его советники. В столице стоит белокаменный Зал Совета, и в нём — трон и семьсот пятьдесят кресел, каждый со своим номером.
Когда подросток ловит волка, совы умеют определить, что это за волк. И если ты волк номер шестьсот сорок, ты будешь зниматься своими волчьими делами и войдёшь в совет, но особых надежд на тебя не будет, — если, конечно, ты сам собой не так хорош, чтобы стать в Совете видным лицом.
Тот, кто поймает Большого Волка, станет править Кланами. Такого уже давным-давно не случалось; с тех пор, как пришла Полуночь, многие кресла пустуют. На мой памяти не было ни Первого Советника, ни Третьего, ни Четвёртого; Второй Советник умер год с чем-то назад, и тогда все Кланы неделю держали траур. А это значит, что волк Маро Покоритель Болота, который во времена Клановых Войн утопил Гажий Угол в крови — второй по старшинству среди всех живущих ныне; и двоедушница Летлима не просто какая-то там волчица, а одна из самых-самых.
Была ли она такой — холодной и суровой — сама по себе? Или это дорога выпестовала её, слепила? Была ли она с самого начала той, которой подойдёт такая судьба, — или это угодная Полуночи случайность?
И хотела ли она этого, — или, как многие другие, не сумела выбрать?
Сомневаюсь, что она сама знает.
xlvi
На ужин нас не пригласили: Летлима передала через Важицу короткое сообщение, что не получается.
Важица, пожилая мышь, полная и мягкая на вид, охала, ахала и бесконечно переживала. Тот факт, что «милый мальчик» наконец нашёл свою беглую пару, вызвал у неё настоящую бурю вопросов и переживаний; прибавить к этому то, что Арден выпросил-таки вторую комнату, и мальчик стал не только «милый», но и «бедный». Я была при этом «очаровательная девочка», но говорилось это как-то неодобрительно, с укоризной.
Мол, если такая очаровательная, могла бы и дать, что уж ты прямо!..
Арден поглядывал на меня с беспокойством: видимо, ожидал, что я начну ругаться и отчаянно пропагандировать окружающим свободу выбора. Но в своём квохтанье Важица была почему-то очень похожа на Ливи, и это было смешно и по-своему мило.
— Мне кажется, я не понравилась твоей маме, — шёпотом сказала я за ужином, когда мы разведывали столовую в подвале. Там было людно, но очень тихо, только звякали вилки.
— Не волнуйся, — Арден махнул рукой. — Ей никто не нравится.
— Не то чтобы я волновалась.
Я насупилась, Арден прищурился, но ничего не сказал.
Лимит по разговорам был, похоже, совершенно исчерпан. Мы уже наговорили друг другу порядочно вещей, многие из которых, возможно, вообще не стоило произносить вслух; в этом было что-то странно-тёплое и вместе с тем горячечно-неловкое.
Мы говорим ведь, бывает, совсем не то, что думаем. А думаем… пусть тот, кто об одном и том же всегда думает одно и то же, первым кинет в меня камень. В разное время я могла бы говорить совершенно разные вещи, и все они были бы совершенной правдой.
Я не хочу, конечно, быть с ним. Это совершенно низачем мне не нужно. Я не хочу ни этой судьбы, ни этой парности; я выбрала для себя другую дорогу, и не выбрала даже, нет — я проложила её сама, через грязь, через бурелом, через много страшных, холодных ночей, через отчаяние, через страх, через боль. Эта дорога и эта история — всё это теперь я; они впечатались в меня, вросли, они