Юля Шеффер – Развод. Нас не вернешь (страница 23)

Нет у меня претензий к этому мужику.

Как нет их и к Доминике.

Есть только опустошение. И странный холодный вакуум расползается в груди и животе.

Холод генерируют мысли о том, что это чертов бумеранг.

Я предал свою жену, свою семью, бросил дочку, связавшись с Доминикой, клюнув на ее европейскую раскованность и игривость, на откровенный флирт и… на всю эту соблазнительную мишуру, по итогу оказавшуюся дешевкой.

За раскрепощенностью скрывалось банальное распутство, за игривостью — шлюшья душонка.

Быстро же прошла ее неземная любовь. Если она, вообще, когда-нибудь была…

Если все ее сладкие речи не были разводом, чисто ради того, чтобы заполучить мою фирму…

Отмерев, выхожу из тачки и хлопаю дверью. Иду к крыльцу, не прячась.

Опускаю ручку на двери, она поддается — надо же, даже закрыться не потрудились. Хмыкаю.

Широкими шагами пересекаю холл, устремляясь к лестнице на второй этаж, но останавливаюсь, увидев Доминику внизу. Она идет мне навстречу из кухни, с бутылкой йогурта в руке.

И улыбается как ни в чем не бывало. Завидная выдержка…

— Привет, — говорит она, глядя на меня своими яркими глазами. — Ты рано сегодня.

Ловлю себя на том, что ее голос меня раздражает.

— Да, — отвечаю, сохраняя невозмутимый вид и пытаясь понять, где же любовничек — уж очень она спокойна. — Закончили раньше. А Мартин где?

— Только что проснулся, вот йогурт захотел, — она показывает мне бутылочку. — Отнесешь? Я пока распоряжусь насчет ужина.

— Нет, — преодолевая брезгливость, ловлю ее за руку. — Пойдем вместе.

— Ну идем, — пожимает плечами, и мы вместе поднимаемся на второй этаж.

Поднявшись, веду ее в гостиную, где балкон, но она останавливается на входе.

— Антон, ты куда? Мартин в своей комнате, — смотрит удивленно.

Вымучиваю улыбку:

— Задумался.

Взглядом сканирую пространство — ни в комнате, ни на балконе никого. Через панорамные окна он хорошо просматривается, и спрятаться там негде. Похоже, уже ушел ее гость, отсюда и спокойствие.

Я позволяю ей увести себя к детской, где он играет в собранную на ковре железную дорогу — мой сын обожает поезда.

«А мой ли Мартин сын?..» пронзает меня чудовищная догадка.

Увидев нас, он радостно бежит ко мне с криком:

— Папа! — и запрыгивает на руки, как делает всегда.

Я на автомате ловлю его, но тут же ставлю обратно на пол. Ужасная мысль, что не только любовь Доминики была притворством, но и мое отцовство — не более, чем уловка привязать меня к себе покрепче, не отпускает, долбит кувалдой куда-то в затылок. Я никогда не сомневался в том, что он — мой, но теперь всё здесь кажется ложью.

Вспоминаются навязчивые причитания ее отца с матерью, что мальчик — просто моя копия. Слишком часто они это повторяли, и теперь понятно почему… Это не семейка, это ОПГ.

Треплю его по голове одеревеневшей рукой:

— Привет, — выдавливаю из себя.

Мать протягивает ему йогурт, и он сует его в руки мне, чтобы открыл. Это почти ритуал.

Но сейчас он дается мне с трудом. Голова кружится, комната кажется чужой, все в ней фальшивым, а я чувствую тошноту. А вместе с ней злость, гнев, ненависть и отчаяние одновременно.

— Папа, отклой! — требует Мартин, не понимая, чего я завис.

Я послушно откручиваю крышку, осознавая, что больше оставаться тут не могу. Сердце хреначит в груди как сумасшедшее, меня рвет от эмоций, которым нужен выход, но делать это при ребенке — даже если он не мой — неправильно. Он не виноват, что его мать — шлюха.

Но и с Доминикой выяснять отношения я не готов. Боюсь, если начну, заведусь и прибью суку.

— Знаешь, я вспомнил, что мне нужно вернуться в офис. Надо подписать документы для таможни.

Она удивлённо поднимает брови.

— Обязательно сейчас?

— Да, иначе можем нарваться на карантин. Я быстро, — не выдерживаю её взгляда, отворачиваюсь и быстро иду к лестнице.

Сбегаю по ней вниз и толкаю дверь на улицу.

Глубокий вдох — оказывается, там я даже дышал дозированно.

Сажусь обратно в тачку, но понятия не имею, куда мне ехать.

Здесь у меня ничего своего нет. И дома нет.

И в России уже тоже ничего. Всё было, но я всё потерял, совершил ошибку, которую уже не исправить.

«Ты сам все просрал, Воронцов».

Глава 27. Не отпустил

Отъехав от дома, я бесцельно катаюсь по улицам, пока не прибиваюсь к какому-то бару — пивнушке, как и большинство забегаловок здесь.

Пью сначала за стойкой в одиночестве, закидывая в себя шоты один за другим, запивая местным нефильтрованным, потом неожиданно для себя вливаюсь в чью-то компанию и набухиваюсь уже вместе с ними. Качественнее. Так качественно, что следующие несколько дней помню плохо. Точнее, совсем не помню. Они начисто стерлись из памяти.

И я не помню, сколько их было — дней.

Я даже не знаю, какой день сегодня и с трудом смогу назвать месяц и год. Как и то, где я и кто сейчас рядом со мной — люди постоянно меняются, бары тоже. Телефон первое время звонил без остановки, но уже давно сел, бедолага. Где моя машина, я тоже не знаю. Да и похрен на нее.

На все похрен.

С этой мыслью меня вырубает на угловом диване в темном углу очередного паба, а просыпаюсь я оттого, что кто-то бесцеремонно теребит мое плечо. С трудом разлепляю глаза и пытаюсь сфокусироваться на фигуре передо мной.

Усмехаюсь — Матей Слуков собственной персоной. Как всегда, не один. С шестерками.

— Какая честь, — фокусируясь на нем, оскаливаюсь в ядовитой улыбке и пытаюсь встать, но он садит меня обратно и сам опускается рядом.

Шестерки замирают в паре шагов от стола.

— Что отмечаешь, Антон? — спрашивает Матей таким холодным тоном, что это даже немного отрезвляет.

Очень удобно, что чех свободно говорит по-русски — в его времена он еще был обязательным предметов в школе, а русская жена и ведение бизнеса с Россией отточили его произношение.

— Ммм… Прозрение.

— Поздравляю. Похвально. И в чем оно заключается?

— Я теперь ясно вижу, — продолжаю пьяно паясничать я.

Меня странно веселит эта ситуация. Даже забавляет — сильно я, должно быть, им нужен, если он потрудился меня найти.

— Это радует. Но, вроде, ты не жаловался на проблемы со зрением.

— Не жаловался, просто не знал, что они есть.

Слуков долго смотрит на меня. Я спокойно выдерживаю его взгляд, даже холодок по спине не бежит, хотя наверняка он на это рассчитывал, когда репетировал перед зеркалом.