Конец легенды разнится. По одной версии, приют однажды ночью охватил чудовищный пожар. Говорят, пламя было багрово-чёрным и пахло палёной шерстью и чем-то невыразимо сладким и мерзким. По другой – Надежда просто исчезла, оставив приют запертым наглухо. Но самый страшный вариант гласит, что пожар был, но уже после того, как собаки сбежали. А в последующие годы на окраинах города, в тех самых лесах, где нашли ошейник Дейзи, стали находить странные вещи: обглоданные дочиста кости, подозрительно похожие на человеческие. Или обрывки одежды. Или детские игрушки, бантики для волос, рюкзачки.
И теперь, когда ветер завывает в трубах старых домов, некоторые клянутся, что слышат в нем не просто гул ветра. Они слышат далёкое, сливающееся в единый хор рычание множества глоток. И тихий, скрипучий звук старой тележки, везущей свой страшный груз туда, где «Лапки Надежды» всё ещё ждут своей особенной еды. Надежда сдержала свою клятву мести. Она накормила человечество его же собственной жестокостью через пасти своих спасённых псов. И, поговаривают, голод этих псов никогда не утихнет.
В гостиной повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Казалось, даже ветер за окном затих, чтобы дослушать историю до конца. Света машинально поправила плед на плечах, чувствуя, как по коже пробежали мурашки.
– Господи… – выдохнула кто-то из темноты. – И что, эти собаки… эти псы… действительно могли?..
– Не знаю, – тихо ответила Оля, всё ещё глядя в огонь. – Говорят, в тех лесах до сих пор находят кости. А иногда слышат скрип тележки. Но это уже легенда.
Все молча переваривали услышанное. История была чудовищной в своем масштабе – целый город, живущий в страхе, извращенная благотворительность…
– Жуть какая-то глобальная, – наконец произнесла Маша, пряча дрожащие руки в рукава свитера. – Как в фильме ужасов про апокалипсис – это же целая экосистема мести.
– А по-моему, самое страшное – не это, – негромко сказала Ира. Она сидела, поджав ноги, и её лицо в полумраке было необычно серьезным. – Самое страшное – это когда зло не где-то там, за высоким забором, а когда оно исходит от самого родного и близкого существа.
Она запнулась и замолчала, словно поймав себя на некой мысли.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Света, почувствовав напряжение.
– Ну… – Ира замялась, теребя край подушки, которую держала в руках. – У Надежды отняли единственную радость. Её месть – это адский, но всё же понятный ответ на жестокость. А бывает так, что клятвы, данные из самой что ни на есть светлой любви, оказываются страшнее любой мести.
Она бросила взгляд на Свету, затем – на её обручальное кольцо, блестевшее в огне камина, и в её взгляде мелькнуло что-то странное. Зависть? Предостережение?
– У меня есть история про другую клятву, –– продолжила Ира. – «Даже смерть нам не разлука» или как-то так, кажется, называли её. Мне моя тётка рассказала, она работала в ЗАГСе. История молодоженов, Игоря и Оли. Казалось бы, всё начиналось так романтично…
Ира откинулась на спинку дивана, её голос стал тише.
– Дым сигарет висел в тесной кухне, смешиваясь с запахом портвейна…
Все невольно притихли, инстинктивно понимая, что сейчас прозвучит история куда более личная и, возможно, куда более жуткая, чем городская легенда. Ужас снова сменил масштаб, приготовившись проникнуть в самую душу каждой девушки.
Плоть от плоти
Дым сигарет висел в тесной кухне, смешиваясь с запахом портвейна. Под образами, тускло мерцающими в углу, молодожёны Игорь и Оля сплели пальцы. Мужчина смотрел на жену глазами полными страсти, теми глазами, в цвет которых – льдисто-серый – она когда-то влюбилась. Голос Игоря, хриплый от вина и чувств, резал тишину: «Клянемся? Никто кроме нас. Даже смерть нам не разлука. Даже в гробу друг друга не предадим.. Оля со слезами на глазах фанатично кивнула, сжимая его руку до боли: «Я клянусь тебе. В моём сердце навсегда только ты»Кровь от крови, плоть от плоти– до самого конца. Да?».
Игорь умер через два года – внезапно, от разорвавшегося сосуда в мозгу. Оля носила траур как броню, не подпуская к себе ни друзей, ни коллег, ни знакомых. Сначала год, затем полтора. Мир за окном больше не был прежним без Игоря – он стал серым и плоским. Но всё это длилось до тех пор, пока на работе не появился Сергей. Его смех был тёплым, шутки – живыми, и вообще весь он был словно соткан из солнечного света. Броня девушки дала трещину, а ещё через время и вовсе раскололась. Оля поначалу испугалась, затем стала винить и стыдить себя, но… Сергей мягко и постепенно заполнил ту пустоту в душе девушки, где раньше была лишь горечь от ухода мужа.
Примерно тогда же появился Кот.
Он прибился к Оле у подъезда – крупный, чёрный как смоль, с шерстью, будто бы поглощающей свет. Комочек тьмы, – подумала о нём девушка. Но вовсе не это заставило Ольгу замереть. Глаза. Необычного, редкого цвета – льдисто-серого, холодного и невероятно умного. Точь-в-точь как у Игоря. В них была глубина и будто бы некое знание, от которого по спине побежали мурашки. Кот молча внимательно смотрел, и Оля невольно назвала его в своей голове Игорем. Она поняла, что не может оставить его здесь, на улице. Её будто что-то заставило позвать Игоря с собой. Кот был не против – он вошёл в подъезд, а затем и квартиру как хозяин.
Игорь принял нового кавалера хозяйки безоговорочно плохо. Он встретил его не шипением и не агрессией, а молчаливым, ледяным презрением. Каждый раз, как Серёжа приходил к Оле, Игорь выбирал место повыше – на спинке дивана или подоконнике – и оттуда смотрел. Просто смотрел. Эти льдисто-серые глаза неотрывно следили за каждым движением Сергея, за каждой лаской, которой он одаривал любимую. Взгляд был тяжёлым, обвиняющим, полным немой ярости. Иногда Серёжа пытался шутить: «Твой бывший ревнует?» – но нервная усмешка выдавала его дискомфорт. Оля отмахивалась, но холодок страха уже поселился в ней и рос внутри с каждым вечером, проведённым под этим всевидящим взглядом.
Вечер, когда Сергей впервые остался на ночь, стал переломным. Игорь куда-то спрятался, и Оля даже с облегчением вздохнула. Они с Серёжей много разговаривали, смеялись, потом легли в постель, в ту самую, что когда-то была их с Игорем ложем любви.
Поздно ночью Оля встала в туалет. Возвращаясь по темному коридору, она услышала тихий звук. Шкр-шкр-шкр. Как будто кто-то скребёт когтями по дереву. Звук доносился из гостиной, от стенки, где стоял старый телевизор. Сердце Оли бешено заколотилось. Она щёлкнула выключателем.
Свет ударил по глазам. Перед включённым телевизором сидел Игорь. На экране, судя по звуку, – прямая трансляция ночной службы из какого-то старого храма. Кот сидел неподвижно, уставившись не на экран, а будто сквозь него, прямо на Олю. В его льдисто-серых глазах горело нечто нечеловеческое – ревность, некое торжество и абсолютная, первобытная ненависть. Оля медленно попятилась, не в силах всё же отвести взгляд от злых серых глаз. Но в следующую секунду кот медленно, с королевским достоинством, развернулся и исчез в темноте кухни. Больше в ту ночь она его не видела.
Наутро, перед тем как Серёжа ушёл, Оля остановила его у двери. Её лицо было бледным, глаза бегали, будто она прислушивалась к чему-то невидимому. Её рука немного дрожала, когда она сунула ему в ладонь холодную связку ключей.
«Серёж, возьми. Приходи вечером опять, ладно? Мне будет спокойнее, если ты будешь здесь. И пусть у тебя будут ключи. Это запасные. Ну как запасные, от мужа остались… Придёшь? В девять» – голос её звучал прерывисто. Сергей, удивленный, но тронутый её странным беспокойством, сжал ключи и её руку. «Конечно, Олечка. Приду. Ты только не волнуйся так, ну ты чего!» Он успокаивающе улыбнулся и поцеловал её в лоб.
Наступил вечер. Была осень, и на улице вечерами уже было неуютно, холодно и промозгло. Пронизывающий ветер выл в щелях старых домов, гнал по тротуарам колючие сухие листья. Сергей, кутаясь в воротник пальто, подошёл к Олиному подъезду. Окна квартиры на третьем этаже были темны, и лишь слабый мерцающий отсвет виднелся в одном из них – должно быть, телевизор. «Странно», – подумал мужчина. Оля не имела обыкновения выключать свет во время бодрствования. – «Оля знает, что я приду. Может, устала и уснула?»
Холод, шедший не только с улицы, а словно из самой двери подъезда, заставил его поёжиться.
Ключ щёлкнул в замке квартиры с неприятной громкостью в тишине подъезда. Сергей потянул на себя тяжёлую дверь. В квартире его встретили темнота и холод. Помимо прочего, было ещё и тихо – тишиной абсолютной, могильной, нарушаемой лишь едва слышным, мерзким…чавкающим звуком, доносившимся из гостиной. И тусклым голубоватым светом работающего телевизора, бросавшим призрачные блики на стены прихожей.
«Оля?» – хрипло позвал Сергей, щупая выключатель. Свет вспыхнул.
Картина, открывшаяся ему, врезалась в сознание как нож. Он замер, не в силах вдохнуть, не в силах закричать. Всё внутри сжалось в ледяной ком ужаса.
Посреди гостиной, на дорогом, теперь безнадёжно испорченном ковре, лицом вниз лежала Оля. В огромной, тёмной, почти чёрной в этом свете луже, которая растекалась от её головы и шеи. Поза была неестественной, скрюченной. Рука беспомощно вытянута вперед.
