Юля Охлучина – Между нами, девочками (страница 1)

Юля Охлучина

Между нами, девочками

Загородный дом родителей Светы гудел, как растревоженный улей. Собираться большими компаниями здесь было уже не в новинку – шумные застолья, юбилеи, просто дружеские посиделки. Но сегодняшний вечер был особенным – не просто вечеринка, а самый настоящий девичник.

Света, радостная, но немного нервная, расставляла на огромном кухонном столе тарелки с едой. Через два дня её свадьба. А сегодня – встреча, которую она давно ждала с трепетом и лёгкой тревогой. С тех пор, когда они с девчонками вот так вот собирались здесь в последний раз прошло почти пятнадцать лет.

Одна за другой к дому подъезжали машины, из которых выходили будто бы не тридцатилетние женщины с жизненным багажом, разводами за плечами, карьерами и детьми, а те самые девчонки-одноклассницы. На мгновение время откатывалось назад: вот громко смеется Вера, вот осторожно переступает порог застенчивая Лена, а вот Оля озирается с привычной настороженностью. Они съехались из разных городов, отложив дела и привычные маски, чтобы провести этот вечер с любимой подругой.

Стоял шум. Воспоминания лихорадочно перескакивали с одного школьного эпизода на другой, смех взрывался то в гостиной, то на кухне. Всё было как раньше. Почти.

Когда первые восторги от встречи поутихли, и компания расположилась в большой гостиной с чаем и чем-то покрепче, наступила та самая, знакомая всем пауза. Пауза, которая всегда наступает после первой волны эмоций, когда понимаешь, что главное уже сказано, а впереди ещё долгий вечер.

– Знаете, от чего мне прямо вот до сих пор жутко? – вдруг сказала Ира, глядя на огонь в камине. – От нашего старого школьного коридора в сумерках. Помните, как мы боялись туда ходить одни после репетиций?

– Ой, да что там коридор! Мы были просто трусихами тогда, – фыркнула Настя. – У меня после института таких историй накопилось, что ваш коридор покажется детским лепетом.

Света улыбнулась, глядя на подруг. Идея созрела сама собой.

– А давайте…? – предложила она, и все сразу поняли, о чём речь. – Как в старые времена? Когда мы оставались ночевать у кого-нибудь и рассказывали страшилки до самого утра, пока кто-нибудь не начинал визжать от страха. А потом мне обязательно снились кошмары… Но это того стоило!

Внезапно что-то щёлкнуло и свет погас, оставив гостиную в освещении камина и нескольких дежурных свечей, заранее расставленных по случаю осенней грозы, бушевавшей за окном. Все вздрогнули, а потом раздался смех – нервный, но радостный. Было решено: света не включать. Так атмосфернее.

– Ну, кто начнёт? – спросила Света, закутываясь в плед. – Уверена, за эти годы у каждой из вас нашлась своя история похлеще наших детских «гробов на колёсиках».

В отсветах пламени лица подруг казались незнакомыми, загадочными. Пауза затянулась. Каждая вспоминала что-то своё, глубоко спрятанное.

– Ладно, – тихо сказала Оля, сидевшая в самом тёмном углу. – Я начну. Только это не просто страшилка, а городская легенда. Эта история мне давно не даёт покоя, она ведь произошла там, где я сейчас живу. Она про одну женщину по имени Надежда и её приют для собак… «Лапки Надежды» он назывался. Вы точно такого ещё не слышали.

Пламя в камине дрогнуло, и тени на стене зашевелились, готовясь слушать. Вечер страшных историй начался.

Городская легенда «Лапки Н(н)адежды»

Наш городок – со старыми, тускло освещёнными переулками, древним вокзалом на окраине и ветхими домиками – давно уже не беспокоят никакие громкие дела и события. Но пару десятков лет тому назад (возможно, вы даже слышали об этом случае!) в городе происходило нечто действительно ужасное. И в центре этих событий оказалась немолодая дама по имени Надежда.

Ещё буквально за месяц до описываемых событий Надежда была самой обычной, тихой женщиной. Она уже давно была одинока её муж умер пять лет назад, а детей у них не было. Новую любовь женщина так и не встретила. Единственной радостью в её скромной жизни была собака – золотистый ретривер – по кличке Дейзи. Дейзи была её ребёнком, её солнцем, её ангелом-хранителем в этом холодном мире. Они были неразлучны.

Но однажды вечером, когда Надежда задержалась на работе, в её дом проникли. Не взяли ничего ценного (из вещей), ничего не сломали и не испортили. Вот только Дейзи пропала. На кухонном столе лежала записка, написанная неровным, словно судорожным почерком: «Ужин сегодня будет особенным».

Время шло, а полиция разводила руками. Поиски похитителя были безрезультатны. Шли дни, недели, месяцы. Надежда хозяйки таяла, как апрельский снег. А потом нашли… не Дейзи. Нашли её ошейник, зарытый на опушке леса, на самой окраине города. И рядом с ним – аккуратно сложенные, вымытые до скрипа кости небольшого животного. И ещё одна записка, вложенная в полиэтиленовый пакет: «Спасибо. Было вкусно».

Надежда словно умерла в тот день: не физически, – физически она продолжала вставать по утрам, работать, убираться дома, – но морально. Сначала она просто ежедневно плакала, будучи не в силах справиться со своим горем. Весь город знал о её печали, но ни с кем она не могла ею поделиться, никто не был ей близок. Иногда Надежде всё ещё казалось, что по ночам она слышит как по деревянному полу тихонько переступают собачьи лапки. Тогда она вскакивала в постели с надеждой в сердце, что Дейзи жива, Дейзи вернулась. Но она не возвращалась. И жива она не была. А звуком, который женщина путала со стуком коготков о пол, чаще всего был звук скребущейся в окно ветки.

Но в какой-то момент слёзы у женщины закончились. И на их место пришло что-то злое и холодное. Надежда стала одержима местью. Кому? Она не знала. Но она определённо точно знала, что ей нечего терять и ничего ей в этой жизни уже не дорого.

Именно тогда и родился приют «Лапки Надежды». Старый, полуразвалившийся склад на самой крайней границе города, куда редко заглядывали даже бродячие псы. Надежда вложила в него все свои сбережения, все своё время, всю свою… новую сущность. Она стала собирать бездомных, изувеченных, брошенных собак. Со всего города и даже из соседних областей. Она лечила их, преданно за ними ухаживала, создавала им условия для сытой жизни. Сначала это вызывало умиление: «Бедная Надя, нашла смысл жизни после трагедии», «Какой ангел, столько несчастных зверей спасает!». Она стала местной достопримечательностью, святой в глазах любителей животных.

Однако редкие гости приюта замечали некоторые странности. Например, там всегда было подозрительно тихо. Слишком тихо для такого количества собак. Не было привычного лая, скулежа, топота когтей по полу. Был лишь глухой, тяжёлый гул, доносящийся из-за толстых стен основного корпуса, и настороженное молчание в приёмной. Собаки, которых выводили на редкие экскурсии или для передачи новым хозяевам (а таких было мало, очень мало), были… другими. Неагрессивными, но невероятно напряжёнными. Их глаза, глубокие и невероятно умные, казалось, смотрели на людей не с надеждой, а с терпеливым, холодным голодом. Они были удивительно ухоженными, с лоснящейся шерстью и мощными челюстями.

А ещё начали пропадать люди. Сначала те, на кого всем было наплевать: бродяги, алкоголики, мелкие преступники, сбежавшие из дома трудные подростки. «Ушли искать лучшей доли», «Сбежали от проблем», «Наконец-то сели в тюрьму» – находились объяснения у людей. Но список пропавших рос. Исчезали и не совсем «невидимки»: скандальные соседи, надоедливые сборщики долгов, слишком любопытные журналистки, начинавшие копать в сторону финансирования приюта. Все они имели одну общую черту – так или иначе они досаждали окружающим. Были…лишними в глазах общества. Как Дейзи была «просто собакой» для того человека.

Поползли слухи – сначала за закрытыми дверями, шёпотом. О том, что Надежда стала появляться в городе только по ночам, закутанная в старый плащ, везя с собой старую тележку, которая скрипела под непонятным тяжёлым грузом. О том, что забор вокруг основного корпуса приюта стал выше и прочнее, чем тюремная стена, а окна наглухо забили стальными листами. О том, что из высоких труб иногда валил густой, жирный дым, пахнувший…непостижимо отталкивающе. Не деревом, не углём, не мусором. Чем-то другим.

Самый жуткий слух родился из уст пьяного сантехника, которого наняли чинить трубы в подвале приюта. Он выбежал оттуда белый как мел, трясясь и бормоча бессвязные слова о «костях не того размера» и о «кранах, из которых текла густая красная жижа». Он клялся, что видел, как Надежда в резиновом фартуке несла огромные баки с мясными обрезками туда, вглубь корпуса, откуда доносилось сдержанное рычание и звук множества когтей, скребущих бетон. «Она их кормит…», – шептал он, – «Господи, чем? Она говорит, что покупает для них мясо на рынке в одной из лавок, но этой лавки уже как года два не существует…».

Сантехника нашли на следующий день в канаве за городом. Официально – несчастный случай, сердечный приступ. Он любил выпить, и здоровье его давно уже желало лучшего. Но горожане знали, что что-то здесь не так. Знали.

Попытки проверить приют натыкались на стены бюрократии и внезапно находившихся влиятельных покровителей пожилой хозяйки. А те, кто настаивал слишком рьяно, исчезали. Страх сковал город. «Лапки Надежды» стали чёрной дырой на карте, местом, мимо которого проезжали с закрытыми окнами, не глядя в его сторону. Детей пугали: «Будешь плохо себя вести – отдам тебя Собачьей матери!»