Юлия Зубарева – С Новым годом! (страница 26)
— В какой, едрёна кочерыжка, битве? — фыркнула тётя Люба, ловко выкладывая пирамиду блестящих яблок. — В битве с Нотосом, что ли? С тем, кто клялся в вечной любви, а сам улетел с первой же южной бризой-вертихвосткой? Сердце — не поле брани, Борей. Его не завоюешь. Оно или есть, или его нет. А летать... — Она горько усмехнулась, поправляя ценник на хурме. — На кой чёрт мне летать, если тот, ради кого парила в облаках, давно в душных объятиях тропиков растворился? Мне на склад завоз вовремя нужен. Вот где настоящее дело. И чтоб цены на бензин не росли, а то товар из-за доставки подорожает. Вот вам и вся магия.
— Вернись, — попросил он, и в его глазах на мгновение плеснулась такая тоска, что снег вокруг его ботинок перестал хрустеть и лёг беззвучным пухом. — Ты нужна нам. Небесная Канцелярия простит. Все эти века... мы скучали.
Тётя Люба взяла в руки мандарин — крупный, с зелёной веточкой. Она поднесла его к носу и глубоко вдохнула аромат, на миг зажмурившись.
— Чувствуешь? — спросила она, открывая глаза. — Пахнет как, а? Солнцем, детством и Новым годом. А знаешь, почему он так пахнет? Потому что настоящий. А ты, красавчик, помнишь, когда вы в последний раз делали что-то настоящее? Не иллюзию, не мираж, не теоретический расчёт вероятности чуда? Две с лишним тысячи лет назад, если мне не изменяет память. А с тех пор только сказки одни рассказываете, да и те всё больше страшные... Академия, блин, теоретических чудес... А в это, — она потрясла мандарином перед его идеальным носом, — верят все. Бабушка, которая копит пенсию на подарки внукам. Мать-одиночка, которая хочет порадовать ребёнка. Студент, у которого на счету триста рублей, а до стипендии неделя. Вот он, елки-моталки, критерий! Сладкий, дешёвый и не мороженый. Вот где чудо. Осязаемое. А вы там на небесах... вы просто красивые картинки рисуете. Облаками по яркой лазури, ага... — она опять прищурилась, словно эта фраза напомнила о чём-то... или о ком-то.
Мужчина порывисто подался к ней, и от его движения стоявший рядом ящик с гранатами на мгновение покрылся инеем:
— Я найду Нотоса! Я пригоню его сюда, заставлю раскаяться, он на коленях будет у тебя прощение вымаливать!
Она лишь устало отмахнулась, глядя куда-то в сторону.
— Найдёшь, конечно. Устроите нам невиданное сражение циклона с антициклоном, а у нас, у земных, слякоть кругом и головы трещать будут ещё с неделю. — Тётя Люба хлюпнула носом. — Зачем он мне и его извинения тем более? Чего слова-то его стоят? Свистеть — не мешки ворочать! Он мне доверие вернёт с процентами, что ли? Запасы любви восполнит? Я лёгкой опять стану, от счастья светящейся и воспарю, блин, феей Динь-динь? Всё, сдохла ваша фея, я за неё! Теперь я тётя Люба, у меня сдача с пятисот, и мне ещё гречку на обед варить.
Она отвернулась, делая вид, что усердно смахивает снежную крупку с вороха ярких физалисов, но её плечи под ватником на мгновение ссутулились, выдав груз, который не уменьшат ни скидки, ни распродажи.
Но в следующую секунду она уже смотрела на мужчину в упор, и глаза её были сухи, как осенняя полынь. В них не осталось ни гнева, ни тоски — только спокойная, непреложная уверенность.
— Ты хороший, справедливый, но... Иди своей дорогой, Боря. Делай то, что ты так хорошо умеешь. Тучи нагоняй, метель закручивай, снега на Новый год много не бывает. — Она кивнула в сторону занесённых крыш, где его дыхание уже рисовало причудливые узоры. — Стужа тебя заждалась, поди? Вот и занимайся — а сюда не лезь. Не мешай людям праздник покупать. Людям нужно верить в хорошее. Маленькое чудо — оно, знаешь, всяко лучше, чем никакое.
Мужчина в белом пальто постоял ещё мгновение, глядя на неё с таким смешанным чувством ужаса и восхищения, что тётя Люба снова на него прикрикнула, благоразумно прикрыв ладонью весы от налетевшего порыва ветра:
— Чего уставился? Покупать будешь или нет? Триста рублей килограмм, с веточкой — триста пятьдесят! Без веточки, конечно, тоже ничего, душистые, сахаристые, но с веточкой — это ж сразу видно свежесть продукта!
Продолжая заворожённо смотреть на неё, он молча достал изящное портмоне из мягкой кожи и протянул хрустящую новенькую купюру.
— Дайте, пожалуйста, килограмм. С веточкой.
Она ловко взвесила мандарины на заиндевевших весах, насыпала в простой целлофановый пакет, сунула ему в руки и отсчитала сдачу мелкими купюрками. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его — холеные, белые, с идеальным маникюром, холодные, как у статуи. Её — грубые, потрескавшиеся на морозе, в мелких царапинах и следах от заноз, но на удивление тёплые.
— С наступающим, — бросила она, уже поворачиваясь к подошедшей женщине с ребёнком, замотанным в одёжки как капустный кочан.
— И вас тоже... — тихо ответил он и побрёл к своей блестящей машине, сжимая в руке пакет, который вдруг показался ему тяжелее всех отчётных гроссбухов, метеосводок и поэм о вьюгах, вместе взятых.
А тётя Люба громко хлопнула ладонью по прилавку, поднимая целое облако мандаринового духа, и снова завела свою песню, растягивая слова:
— Мандари-и-новый ра-ай!
Налетай, не зева-ай!
Есть лимо-он, есть хурма-а!
Груши есть задарма-а!
Анана-ас и кумква-ат!
Витамином бога-ат!
Лайм и жёлтый лимо-он!
Сочный с разных сто-рон!
Киви-и, грецкий оре-ех!
Счастья хва-атит на всех!
Уже отъезжая, Борей бросил взгляд в боковое зеркало. Вокруг прилавка тети Любы собралась небольшая толпа, привлечённая её залихватским криком. Все они — замёрзшие, уставшие, озабоченные — хотели купить немножко счастья. А оно у феи изобилия, пусть даже бывшей, всегда славилось высокой степенью очистки. Эти люди даже не подозревали, как им повезло. Каждое касание пальцев этой продавщицы, каждый взвешенный ею фрукт на год вперёд наполняли тем самым запасом здоровья и везения, о котором в Небесной Канцелярии теперь только теоретические диссертации писали.
Потому что бывших фей не бывает. Они просто находят новый способ творить чудеса.
Борей грустно улыбнулся — и его сверкающий «Ленд Крузер Прадо» мягко взревев, оторвался от заснеженной земли, чтобы раствориться в низких тучах, предвещающих скорый снег. Мандарины на заднем сиденье вдруг засияли таким мягким золотым светом, что на мгновение осветили салон уютным теплом, но он этого не заметил — слишком занят был мыслями о том, что значит быть по-настоящему полезным.
Самый лучший подарок
Весь месяц они цапались по пустякам, едва зацепившись друг за друга взглядами, в которых угасали последние искры былого тепла. Их жизнь превратилась в ритуал взаимного отчуждения: утренний кофе, выпитый в гнетущей тишине, когда единственным звуком было назойливое тиканье часов на кухне; вечера, проведённые у разных экранов в синем мерцании, отражавшемся в потухших глазах; спальня, где каждый лежал, повернувшись к своему краю кровати, будто между ними пролегала незримая, но непреодолимая стена из обид и невысказанных слов. Всё, что раньше влекло и радовало — его громкий смех, её привычка напевать, готовя завтрак, сама её беззаботная болтовня с утра, — теперь кололось и натирало, будто грубая ткань на старых, незаживающих ранах. Обоюдное раздражение копилось, как снег на карнизе — тихо, незаметно, но неумолимо, и вот, под Новый год, эта тяжёлая, подтаявшая снизу глыба наконец обрушилась.
В квартире, наполненной душистым, обманчиво-радостным запахом мандаринов и хвои, царил уютный полумрак, нарушаемый лишь трепетным мерцанием разноцветной гирлянды на ёлке. Призрачные блики скользили по стенам, отражались в тёмном стекле окна, за которым медленно кружились редкие, ленивые снежинки — безмолвные свидетели надвигающейся бури. Пора было наряжаться, собирать на стол, зажигать свечи, вдыхать полной грудью волшебный, возвращающий в детство аромат праздника, но скандал, начавшийся с ерунды — с невынесенного мусора, с горы немытой посуды, с очередного пренебрежительного взгляда, — набирал обороты, словно снежный ком, катящийся с горы, сметая на своём пути любые робкие попытки примирения, любые намёки на «давай просто помолчим». Воздух становился густым, колючим, и каждый новый упрёк отравлял его сильнее, превращая едва возникшую праздничную магию в тяжёлое, удушающее марево.
На пике ссоры в ход пошли совсем запрещённые приёмы.
— Подарки тебе делаю, а ты! Недовольная всё, то не так, это не этак! — его голос сорвался на крик, вена на виске запульсировала. — Возьми да вынеси тот мусор, я что, диван неделями давлю, что ли? Я пашу как вол, чтоб у тебя всё было! А ты что?!
Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и сам не понял, как сказал — самое страшное:
— Корова, блин, толстая! Да на тебя ж смотреть противно! — слова вырвались наружу, острые, как осколки разбитого бокала. — С тобой в люди стыдно выйти!
Он не это хотел сказать. Сорвалось с языка злое. Вырвалось наружу всё, что копилось месяцами — усталость от бесконечных больничных и врачей, раздражение от её постоянной апатии, тянущая тоска по той, прежней Насте, которая смеялась громко и заразительно. Но было поздно — слова уже прозвучали, раня по-живому.
Анастасия замерла на месте, будто её облили ледяной водой. Рука, только что поправлявшая салфетку на праздничном столе, так и застыла в воздухе. Она побледнела, и это молчаливое оцепенение было страшнее любых криков. Её глаза, ещё секунду назад полные горьких слёз, стали сухими и колючими, как январский иней. В них не осталось ничего — ни любви, ни обиды, только пустота и холодная решимость.