Юлия Зубарева – С Новым годом! (страница 25)

Иногда, глубокой ночью, спускаясь в подвал с папкой свежих черновиков, Владимир Давыдович останавливается на лестнице и прислушивается. Доносится ровный гул кондиционера, поскрипывание страниц — Хозяин перечитывает Гегеля, тихое шуршание — это Плетущая Тени вяжет из паутины новый шарф для своего психолога, и Владимир чувствует, что находится в сердце города, в его тёплом, живом, по-настоящему домовом нутре.

Думая об этом, Владимир Давыдович лишь усмехается. Дом, милый дом... Подумать только: стоило упасть на самое дно и допиться до зелёных чертей — чтобы эти самые черти тебе и выписали максимально эффективный мотивационный пинок. В этом нежданном вираже судьбы была своя, тёмная и прекрасная, ирония. И он был за это благодарен.

Мандариновая фея

Её никто не звал по имени-отчеству. Для всех она была просто «тётя Люба». Или «женщина, кило яблок, пожалуйста». Или «вон та тётенька с лимонами!».

Казалось, она торговала здесь испокон веков и вросла в это место на мини-рынке, будто старое дерево, став такой же неотъемлемой частью предновогоднего пейзажа, как заснеженные козырьки над торговыми рядами и переливающиеся сосульки на карнизах. Стояла у своего лотка в любую погоду, а уж в нынешнюю предновогоднюю холодрыгу — тем более. Фрукты у неё, в отличие от товарок, всегда свежие были, и даже при серьёзных минусах на градуснике морозом не прихватывались. Заговаривала она их, что ли?

Тётя Люба была похожа на раздобревшую бабу-ягу, у которой угнали ступу. Только теперь ей приходилось отвоевывать своё уже не у сказочных героев, а у вездесущей налоговой и санэпидемстанции. Территорию свою от непрошеных гостей — бродячих псов да слишком наглых ворон — охраняла она зорко и беспощадно. Вороны, наученные горьким опытом, деловито перепархивали на соседний карниз, бросая на её лоток взгляды, полные почтительного ужаса.

Одевалась она по принципу «и в пир, и в мир, и в добрые люди» — в сто одёжек, надетых одна на другую. Свитер на свитере, сверху видавший виды ватник, а поверх всего — легендарный прорезиненный фартук, который был свидетелем всех ценовых войн с конкурентками за последний пучок укропа. Голубой, как мечта о тёплом море, но жёсткий, как её взгляд на халявщиков, просящих «в долг до следующей недели». От времени он покрылся сетью тонких трещин, и при движении издавал звуки, похожие на перебранку синиц, наклевавшихся прокисшей рябины. Если бы этот фартук умел говорить, он бы первым делом потребовал надбавку за вредность — работать в такой близости к мандариновому раю и ни разу не попробовать!

Лицо у тёти Любы было грубое, красно-коричневое, будто выделанная кожа. Щёки обветрились до состояния наждачки, а у глаз залегли глубокие морщины-лучики, но не от смеха, а от привычного уже прищура. Щурилась она постоянно, даже зимой: в солнечные дни от блеска свежевыпавшего снега, а вот все остальные — от необходимости разглядеть фальшивую купюру.

Руки... Руки были её главным рабочим инструментом и визитной карточкой: задубевшие, с потрескавшейся на холоде кожей, с коротко обрезанными ногтями, вечно в мелких царапинах и занозах. Этими руками она с лёгкостью ворочала мешки с картошкой и с ювелирной точностью отмеряла на весах триста грамм зелени «пучок к пучку». А ещё — незаметно подсовывала в пакет одинокой старушке лишнее яблочко или, наоборот, с хитрой ухмылкой снимала с весов одну ягоду клубники, если покупатель казался ей слишком уж придирчивым.

Ноги, обутые в валенки с галошами, казались вмёрзшими в асфальт. Эти валенки были её доспехами, её якорем, её главной опорой. Они не знали, что такое уют и тепло обувных комодов, они знали долгую стоячую вахту в двадцатиградусный мороз и слякоть оттепели. Сосед-мясник в шутку уверял, что однажды весной, когда тётя Люба ушла, под её лотком нашли две идеальные ледяные луночки — точный слепок её валенок.

От тёти Любы всегда пахло зимой — резковатым запахом снега, растворимым кофе «три в одном», который на рынке не пили — им заправлялись в мороз каждые полчаса, — и, конечно, мандаринами. Теми самыми, что только в конце декабря пахнут настоящим, простым и понятным чудом. Этот аромат был таким густым и сладким, что, казалось, висел в воздухе видимым облаком, притягивая к лотку заворожённых прохожих, словно детей из сказки — к пряничному домику.

— Мандарины, мандарины! От простуды и морщины! Если мимо не пройдёшь — витаминчики найдёшь! — орала тётя Люба сиплым от мороза голосом.

В тот день она работала, как обычно. Правда, потенциальные покупатели морозились что-то, пробегали мимо — не то экзотики какой искали, не то просто спешили по делам своим суетным, не замечая мандариновых солнышек прямо под носом. «Носятся, как угорелые, — ворчала про себя тётя Люба, расставляя затейливые фруктовые пирамиды. — Словно Деда Мороза в последний момент ловят!»

Тётя Люба не унывала, сочиняла новую кричалку («Хочешь быть здоровей — беги за фруктами быстрей!»), прихлёбывала ещё не остывший кофеёк из жестяной кружки да намётанным глазом профессионально сканировала окрестности. Она не только выискивала потенциальных клиентов, но и успевала отследить, чтобы сосед-мясник зря не простаивал, а торгаш из ларька «Всё по 50» не позарился на её клиентов.

Тут к её прилавку подошла пожилая пара: импозантный мужчина, по выправке видно, военный, с такой прямой спиной, что даже его поношенное драповое пальто казалось парадным мундиром. Женщина, правда, попроще, но приятная, полненькая, спокойная, в пуховом платочке, повязанном с трогательной аккуратностью. И главное, вежливые такие, она ему: «Иван Никифорович, каких фруктов возьмём на праздничный стол? Смотрите, какие мандарины-то, будто солнышки!», а он ей, вытягиваясь в струнку, но с мягкой улыбкой: «Татьяна Васильевна, на ваш вкус, дорогая, моё дело отнести и потом первую дольку с ваших рук принять». Ворковали, словом, как два голубка, забывшие, что на дворе не весна, а предновогодняя стужа. Тётя Люба даже улыбнулась разок, два кило мандаринов им взвешивая, и незаметно подбросила в пакет пару ярко-оранжевых «крепышей» сверх меры. «С наступающим вас, милые».

Момент, когда к мини-рынку, бесшумно рассекая сугробы, подкатил чёрный, лакированный до зеркального блеска автомобиль, она прозевала. Залюбовалась голубками своими, не иначе. Да и кто ж его, железного гордеца, ждал здесь, среди допотопных «Жигулей» и заиндевелых микроавтобусов?

Но зато увидела, когда из чёрного «Ленд Крузера» вышел средних лет мужчина в белоснежном пальто, пахнущий дорогим терпким парфюмом, от которого у тёти Любы невольно свернуло нос. Он был до неприличия красив, и в его глазах, исполненных неземной печали, плескалась бездонная лазурь. Воздух вокруг него чуть заметно дрожал и звенел морозной дымкой, а снег под ногами хрустел подозрительно мелодично, будто кто-то тихонько трогал хрустальные колокольчики.

Тётя Люба демонстративно пересчитывала выручку и бубнила под нос что-то про «мажоров, которые по людским дворам на лимузинах разъезжают, небось, в элитном „Олимпе“ цены на мандарины нынче кусаются?». Она уже мысленно готовилась отшить его вежливым, но ледяным: «Что вам?», каким отваживала слишком навязчивых щёголей, но в этот момент мужчина заговорил сам.

— Любейя? — растерянно произнёс он. Его голос был похож на перезвон сотен хрустальных колокольчиков, подвешенных на ледяных нитях. — Это правда ты?..

Женщина медленно подняла на него глаза — и в тот же миг воинственно прищурилась. Над его белоснежно-седыми волосами порхали хрустальные снежинки, которые, казалось, намеренно выстраивались в изящные узоры, и ни одна из них так и не опустилась на его белоснежное пальто.

— А, Борей... — выдохнула она, и в её сиплом голосе прозвучало нечто среднее между раздражением и усталым узнаванием. — Всё такой же франт. И пахнешь, как парфюмерная лавка в дни распродажи. Ты по какому вопросу? Мандарины брать будешь на весь ветродуйный отдел или просто поговорить? Только, предупреждаю, разговор дороже обойдётся — минута зимнего дня час летнего тянет.

— Я не верю своим глазам... Это действительно ты... Верховная Фея Сезонного Изобилия... Эталонная красавица, муза, богиня! — его голос колко звенел, а пар от дыхания закручивался в воздухе изящными вензелями. — Что ты здесь делаешь? В этом... этом теле? — Он с нескрываемым отвращением окинул взглядом её заношенный ватник, с которого сдуру пытался склевать семечку любопытный воробей, и валенки, покрывшиеся солевым налётом от придорожных реагентов.

— Тело как тело, — отрезала тётя Люба, сметая с прилавка увядшую веточку укропа. — Не хуже прочих. Греет, ходит, ящики таскает. А главное — не ноет по пустякам, в отличие от некоторых. А делаю я то, что делала всегда — обеспечиваю изобилие. Вот, видишь? — Она ткнула заскорузлым пальцем в гору ярких мандаринов, отчего один из верхних плодов покатился вниз, но она поймала его на лету с проворством жонглёра. — Полтонны солнечного цитруса. К Новому году. Это тебе не ресницами хлопать и вздыхать по ветрам переменчивым.

— Но ты была сильнейшей из нас! — воскликнул мужчина, и в его голосе прозвучала неподдельная боль. От его волнения фонарь над лотком закачался, заскрипев, и тени заплясали в диком танце. — Твои чудеса собирали амфитеатры! Ты могла летать! Мы все думали, ты пала в той великой битве...