Юлия Зубарева – С Новым годом! (страница 18)
«Делов‑то, — подумала Маруська, разглядывая указатели. — Перейди через железный мост над рельсами, да и грузись в вагоны».
Банник, надо признать, хорошо придумал насчет валенок. Ежели бы была человечкой, давно бы ноги в мокрых опорках обморозила. А так — шерсть живая нечисть от железа защищает, да и за перила можно через рукав цепляться, не боясь прилипнуть к холодному металлу.
Маруська покрепче прижала к себе корзину с «сокровищами», поправила тулуп, узел на платке, и двинулась к мосту, приглядываясь к прохожим: кто знает, какие ещё подарочки подбросит ей этот день?
Электричка до Смоленска ползла уже под вечер. Пассажиры клевали носами, уставшие; в вагоне горело от силы пяток светильников вполнакала. От тусклого света разрасталась дрёма — перекатывалась пыльными комками, висела в воздухе невесомой серой паутиной.
«Вот бы её неделю назад под моховую подушку напихать, — вздохнула Маруська. — Спала бы сейчас и горя не знала. Чай, до весны б разобрались без отринутой из рода».
Потихоньку, будто невзначай, кикимора помахивала веником, снимая с багажных полок целые мотки сонной паутины. Люди косились молча. И на том спасибо. А думать могли что угодно, думать запретить ещё такого закона не вышло. Ну чудаковата бабуля, чего ж поделать. Может, у них тут не метено, не прибрано. Вот и прибирается.
Но жадность её чуть и не погубила. Не приметила мелкую шавку на руках у тётки — считай, уж у самой двери. Ох и орала псина, будто пришибленная! Весь вагон разбудила. Пришлось довольствоваться тем, что успела набрать на веник, и, кряхтя, убираться в другой вагон.
«Собаки людей куда зорче, — сделала выводы Маруська. — Здесь морок не поможет, и тулуп овчинный нюх не отобьёт».
В Смоленске пересадка ждала только с утра. Можно было бы податься в соседний сквер или на берег Днепра — поди, спят рыбохвостые, не прогонят. Но поиск сокровищ гнал неугомонную кикимору поближе к людям: в зал ожидания, в круглосуточный магазинчик на пятачке, на стоянку такси, к опорному пункту с загаженным углом у самого забора.
К рассвету корзинка топорщилась «сокровищами» — махровым одиночеством; пьяным угаром двух дерущихся бомжей и главной находкой: непомерной, концентрированной жадностью ночных таксистов, что алмазом блестела. Хоть и не сравнится с Алмазным фондом, но для болотной старейшины — считай, царский подарок на корону.
«Такое на грибниках не соберёшь с их тихой охотой», — довольно потирала лапки Маруська. Увлеклась так, что чуть свой поезд не пропустила. Считай, половину пути отмахала, путешественница!
Маруся уже настолько освоилась в новой «электрической» жизни, что даже границу через лес не стала переходить — протопала мимо погранцов, махнув веником с дрёмой.
Первая настоящая неприятность случилась на станции Красное. Кто ж знал, что телефон‑то, обученный показывать «цифери со золотым запасом», работает только по ту сторону границы? А может, хозяин смекнул, что кто‑то катается с его аппаратом, — заблокировал‑таки, ирод, интернетку.
Пришлось веник драгоценный обдирать по листику. Кассирша долго мяла в руках странные купюры, но зевота, что её одолела, притупила профессиональную внимательность. Выдала‑таки Марусе билетик, а сама кассу закрыла — видать, деньги считать пошла.
Кикимора деловито запихнула за широкий ремень свой драгоценный веничек и потащила тяжеленную корзинку в вагон. «Надо было побольше тару найти, — сокрушалась она. — Мож, пакет какой с помойки прихватить? Ехать ещё и ехать — хоть за пазуху суй подарочки».
С Орши до Минска рукой подать — тут и говорящая деревяшка не потерялась бы. Но дальше‑то как? Помощничек её связь ищет, крутит, сердешный, загрузку, а силёнок не хватает: ни карту посмотреть, ни расписание. Батарейку всю высадила, стараясь оживить дружочка мобильного.
Чуть не пропустила роскошнейшую горжетку, в которой зависть так и вилась, лоснистая, да не сытая вовек. Теребила ту горжетку нервная дама, на шее удавкой скручивала. Дура-баба, что и говорить, имеет всё — а всего ей мало. Подружка про новогодние каникулы на Мальдивах рассказала, так она из кожи теперь лезет, что ей на праздники отпуск не выгорел. И что за беда, казалось бы? Ну, потрудится чутка на праздниках, зато с мобильником рабочим — не то что Маруся.
Хотела у растяпы какого прибрать нового помощника, но... «У кикимор тоже совесть имеется, — одернула себя Маруська. — Ежели б оставил кто, тогда б прибрала, конечно, потеряшечку. А по карманам тырить — это уже совсем по‑человечески получается».
Вышла на вокзале, тулупчик оправила — а куда идти, непонятно. Особо и не спросишь: её разве что младенцы поймут да живность какая.
«Найти бы сороку какую, хоть весточку родным послать, чтоб встретили заблудшую путешественницу», — думала кикимора.
Полдня по улицам тыкалась, во дворы заглядывала, все деревья проглядела. Нет сорок как нет, одни только галки бестолковые орут ровно потерпевшие. Галка — птица дурная, глупая. От неё ни пера, ни прибытка — один грай заполошный.
...А вот и зря так Маруська на галок думала, ой, зря! Привели они её к огромному билборду на одной из шумных площадей. И замерла Маруська, рот раскрыв. На огромном полотне красовалась нарядная дамочка с лукавой усмешкой, а под ней сияла неоновая надпись: «Потерял себя в городе? Тоска заела? Креативный отдел счастья — найдём выход из любой трясины!» И в самом углу, мелко-мелко, будто только для своих: продолжение следует...
Возвращение к истокам
Сперва кикимора и не поняла, чего это вокруг неё дамочка тонконогая в дублёночке тонкой, цвета странного, колготится. И главное, головёнку эдак набок завернула, а сама глазищами так и стрижёт, так и стрижёт! И главное, кикимора тоже вроде — а вроде и нет. Модная, что куда там, фифа городская!
А Маруська в парке на лавочке устроилась, ноги гудят, живот от голода подводит — устала! Даром что нечисть, а тоже ведь потребности имеет. Эх, сейчас бы хлебушка того, что лесник на тропах для неё раскладывал... А то пусть бы и сухарика ржаного, тоже вкусно, в воде размочила бы...
— Ты чего, милочка, на лавочке сиднем сидишь? — вдруг раздался над ухом сладкий голосок. — Так и отморозишь чего ненароком.
Маруська вздрогнула. Перед ней стояла та самая дамочка, с билборда, в дублёнке нежно-бирюзового оттенка. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это вовсе не дублёнка, а болотная ряска особая, сотканная с таким искусством, что и не отличить.
— А тебе какая печаль? — буркнула Маруська, прикрывая корзинку с сокровищами. — Иди своей дорогой, куда шла.
— Ой, какая нелюдимая! — всплеснула руками незнакомка. — Я ведь помочь хотела. Вижу — сестрица по цеху. Я — кикимора Маркиза III Болотная, креативный отдел счастья, улица Тенистая. А тебя как величать-то?
Маруська с изумлением уставилась на визитку, которую ей протянули. Бумажка блестела, пахла дорогими духами с нотками ила.
— Маруська я... Бородинская... — нехотя пробормотала она. — А это... чего за отдел такой?
— Ах, милочка, это же наша новая форма существования! — оживилась Маркиза. — Мы, городские нечистики, переквалифицировались. Не пугать людей, а создавать им настроение. Я, например, арт-директор. Регулирую блеск гирлянд, подсказываю, где красивее ёлку поставить... А ты чего это в корзинке носишь? — с профессиональным интересом заглянула она под веник.
— Это я... гостинцы родне, — съёжилась Маруська. — На сходку еду, старейшину провожать.
Маркиза подняла искусно нарисованную бровь.
— Гостинцы? Детский плач, чью-то ярость и... ой, это же жадность, жирная-то какая! Да ты, сестрица, по старинке работаешь!
— А как же иначе? — вспылила Маруська. — Силы-то уходят, болотца мелеют! Я еле-еле набрала, что люди по дороге растеряли...
— Устарелый подход, дорогая! — покачала головой Маркиза. — Зачем собирать то, что люди и так выбрасывают? Надо помогать им это... э-э-э... перерабатывать! Смотри.
Она грациозно провела рукой по воздуху, и блестящая капля чьей-то утренней тоски, висевшая на ветке, превратилась в крошечную сверкающую снежинку.
— Видишь? Было ненужное, стало украшение. А ты со своей корзинкой как попрошайка какая!
Маруська смотрела то на сияющую снежинку, то на свою скромную корзинку. В глазах её боролись обида, голод и проблеск надежды.
— Да я... я просто к родне спешу... — потупилась она. — А без гостинцев меня и на порог не пустят. Изгои мы с банником...
— Банник?! — всплеснула руками Маркиза. — Да у нас в отделе банник — главный по атмосфере! Места в каминах распределяет, уют настраивает! Сестрица, да ты в каменном веке живёшь!
Она внимательно оглядела Маруську с ног до головы, от старого тулупа до драного веника.
— Слушай, а не хочешь к нам? — неожиданно предложила Маркиза. — У нас как раз вакансия есть. Специалист по... хм... сбору негативных эмоций с последующей трансформацией. С окладом, соцпакетом... Ну, ты понимаешь. Холодец элитный каждый день, красные ленты — без ограничений.
Маруська замерла. В её уставшей голове смешались образы: высохшее болото и сияющий городской парк, ворчание старейшин и болтовня этой странной, но такой холёной кикиморы...
— Я... я не могу... — прошептала она. — Родня ждёт. Семейный долг...
Маркиза вздохнула, достала из сумочки ещё одну визитку и сунула её Маруське в рукав.