Юлия Волкодав – Фанаты. Счастье на бис (страница 22)

У него округляются глаза. Похоже, Сашка сообщает ему сенсационные новости, и с его стороны всё выглядит совсем иначе.

– Просто ты заранее знаешь, что сказка на два часа. А потом вы уйдёте в кулисы, быстро переоденетесь, сядете в свой «мерседес» и уедете в гостиницу. А потом и из этого города, который вам на фиг не упал. Вы просто отрабатываете время и хотите, чтобы вас как можно меньше беспокоили сверх положенного, верно же? Вам не доставляет удовольствия общаться с поклонниками за кулисами, поэтому их туда и не пускают. Вы не хотите ни с кем фотографироваться, раздавать автографы и прочее. Вы хотите быстрее на диван к телевизору. И я это чувствовала, понимала. А потом, под конец, и злилась на зрителей, которые вас задерживали, устраивали овации, шли за автографами. Поэтому никогда сама не подходила, не хотела вас раздражать.

Всеволод Алексеевич качает головой:

– Неужели было так заметно?

– Нормальным зрителям, я думаю, нет. Но мы же не нормальные. Они вас видят пять минут по телевизору и раз в год в лучшем случае на концерте. А поклонники – каждый день. Пусть на записях, но всё-таки. Они уже по-другому чувствуют, воспринимают. Опять же, не все. Я, наверное, была самая мнительная и депрессивная из всех.

Он внимательно на неё смотрит и, кажется, что-то понимает. Впервые ставит себя на её место. И продолжает её мысль:

– Меня увозят в хорошую гостиницу. Где уже накрыт ужин и ждут большая мягкая кровать и мои законные восемь часов тишины и покоя. А куда идёшь ты?

Сашка горько усмехается:

– На вокзал, он там рядом с концертным залом. Ну как рядом, минут десять. Потому что самолёт только утром, а лишних денег на гостиницу у меня нет. Ой, Всеволод Алексеевич, ну не смотрите на меня так. В этом-то вы точно не виноваты. Я сама за вами попёрлась в Сибирь. Декабристка, блин.

– Пешком на вокзал? Ночью, после концерта? В незнакомом городе? Ещё скажи, что дело было зимой.

Сашка кивает.

– Ты с ума сошла? Ты понимаешь, что с тобой что угодно могло случиться?

– Что? У меня не та внешность, чтобы опасаться.

– Дурочка! – не выдерживает он. – Те, кого надо опасаться, не смотрят на внешность!

Сашка молчит. Вряд ли надо ему объяснять, насколько в тот момент тебе плевать на собственную судьбу. Как ты глубоко себя ненавидишь, такую никчёмную, ненужную, страшную. Ненормальную декабристку, совершающую бессмысленный подвиг ради какого-то проходного концерта. Всё ведь она прекрасно понимала: и безнадёжность своего вояжа, и то, чем он закончится. На что она надеялась? На что они все надеялись, карауля его у служебок, протискиваясь за кулисы, гоняясь за ним по гастролям? Что заметит? Возьмёт за руку, выведет из толпы конкуренток и предложит… что? Замуж, что ли?

– И вот ты мне скажи, – продолжает Всеволод Алексеевич. – Четыре часа перелёта, мыканье в чужом городе, столько потраченных денег и сил. Всё это стоило двухчасового концерта? Обычного гастрольного концерта по отработанной программе, которую ты наверняка знала наизусть, включая шутки и подводки к номерам?

Сашка кивает:

– Стоило. Не в шутках дело и не в песнях. Я вас увидела. Увидела, как вы работаете, общаетесь с залом, подпрыгиваете после одной из песен. Убедилась, что вы в порядке. Можно жить дальше.

– Кому жить?

– Мне. Ну вам само собой.

Молчит. Осмысливает. А Сашка даже не жалеет, что они дошли до таких откровений. Может быть, если он будет понимать, как ей дорог, будет немножко активнее за жизнь цепляться?

– Ты на том концерте ещё на сцену поднималась, да? С цветами и медведем игрушечным.

– Вы помните? – Теперь у Сашки глаза на лоб лезут.

Она ведь ничего не сказала ему про медведя. Господи, да у него таких концертов каждый год сотни. И чего ему только не несут и не дарят. Она себя за того медведя сто раз прокляла. Дура тоже ещё. Что за идиотское желание дарить взрослому мужику мягкие игрушки?

– Сейчас вспомнил. Меня тогда очень твой медведь удивил. Последний раз мне дарили игрушки лет за сорок до этого.

– Глупо вышло, я понимаю. Не знаю, зачем это сделала. Хотелось что-то к цветам особенное. Милое. Вы на меня так посмотрели…

– Как?

– Как на говно.

– Что?!

Он, бедный, аж садится, давно забыв про все свои немочи.

– Ещё раз, с этого места подробнее. Саша! Откуда ты знаешь, как я смотрю, прошу прощения, на говно? Где ты это могла видеть?

Сашка начинает ржать:

– Не надо так буквально…

– Надо! Потому что ты поверила, да? Ты себе что-то придумала. Что лично ты мне чем-то не нравишься? Или медведь твой? И вот из этой ерунды, из моих случайных взглядов, из не пойми чего складывалась твоя самооценка? Согласно которой тебя даже изнасиловать в подворотне не могут?

Его как-то ненормально заводит тема. В глазах нехороший блеск, дышит часто. Зря она всё это затеяла сегодня. Нашла время для сеанса психоанализа.

– Саш, ты представляешь, о скольких вещах на сцене мне надо думать одновременно? О реакции зала, о голосе, о том, какая песня идёт следующей, о подводках, в которых нужно не запутаться. Что же удивительного, что у меня взгляд стеклянный?

Сашка грустно улыбается. Потому что знает она все его взгляды. Лучше, чем он сам. Сам себя он в зеркале меньше видит, чем она его со стороны. И точно знает, что тогда, будучи просто поклонницей, девочкой с цветами и собачьими глазами, вызывала у него раздражение. Потому что он стоял на сцене, востребованный красивый артист. А она вышла из зала, маленькая и некрасивая, чего-то от него хотящая. А у него таких, хотящих, уже лет сорок очередь не переводилась. И было из кого выбирать. Это сейчас всё иначе. Хриплое «Саша» по ночам и полный благодарности взгляд, когда в очередной раз удалось унять астму. Сашка его очень любит. Всё на свете за него отдаст. Но она давно не питает иллюзий ни на чей счёт. Даже на его.

– Вы не устали, Всеволод Алексеевич? Может быть, хотите подремать? Мне надо пойти обедом заняться.

Ничего ей не надо. В холодильнике полная кастрюля супа, и котлеты она ещё вчера нажарила. Или наварила? Если паровые, то как правильно? Теоретически всё-таки наварила. На пару приготовила, короче. Сашка просто хочет уйти от этого разговора.

Всеволод Алексеевич качает головой и сползает на подушки:

– Дай «волшебную говорилку» и очки, пожалуйста. Почитаю что-нибудь.

– Только не по медицине, я вас умоляю!

Сашка подаёт требуемое.

– Очень надо! Посмотрю, как «Динамо» с «Зенитом» сыграло.

Утыкается в планшет. Сашка выходит из комнаты, оставив дверь приоткрытой. На кухне заваривает себе крепкий чай с тремя кусками сахара, пока он не видит, и ложкой коньяка. Чтобы успокоиться. Садится к окну. И в своей «волшебной говорилке», прикрутив звук, включает старенькую видеозапись. Всеволод Туманов времён Новосибирска стоит на сцене, гордый и красивый, и поёт. Про любовь, естественно.

***

Телевизоров в доме три. Один в его спальне. Несмотря на нежные отношения с «волшебной говорилкой», Всеволод Алексеевич всё же предпочитает ей старый добрый «ящик». И экран больше, и в руках держать не нужно, рискуя куда-нибудь не туда нажать. Второй телевизор на кухне, его Сашка иногда включает фоном, когда долго готовит. Но ставили его тоже для Всеволода Алексеевича, чтобы не скучал, обедая без Сашки, когда она ещё работала. М-да, вот о работе лучше не вспоминать. Сашка до сих пор не может смириться со статусом домохозяйки. Она – домохозяйка? Какой-то бред. С поступления в медицинский институт она только и делала, что работала. Подрывалась по утрам и куда-то бежала, всегда. Ночные дежурства, дополнительные смены, подработки, подмены всех вокруг по первому требованию – всё это про доктора Тамарину. И вдруг ничего. Только он и его потребности. И ведь с него всё началось, ради него всё затевалось, вплоть до поступления в медицинский. Практика, ординатура, одна, вторая, военный госпиталь. Всё так или иначе было из-за него. Ты добилась своего, Александра Николаевна, пришла к финишу, а твой главный приз в твоих руках. Счастлива? И Сашка мысленно кивает. Да. Было бы свинством предъявлять судьбе какие-то претензии. Но даже понимая, что всё было из-за него, и сейчас она нужна ему постоянно, Сашка скучает по работе. Где цель и средства подменили друг друга? Что она упустила?

Третий, самый большой телевизор, в гостиной. Со слегка изогнутым экраном. Всеволод Алексеевич сам выбирал. Его он даже без очков смотрит, только садится подальше. Перед ним они и расположились. Всеволод Алексеевич в кресле, а Сашка на полу. Ей так удобнее, она с детства привыкла смотреть телевизор, сидя или лёжа на полу. Сразу ностальгия накатывает, вспоминаются бесконечные концерты, в которых она караулила Туманова. Сядет перед экраном, подогнув под себя ноги, словно послушный ученик на занятиях восточными единоборствами, и ждёт. Теперь ждать никого не надо, оригинал вон в кресле устроился с миской клубники. Сашка целый пакет купила, как только увидела. Ей всё время хочется его баловать чем-то вкусным из того, что ему можно. Он так по-детски радуется любому угощению, как будто в его жизни только и было, что голодное детство. А зрелости с ресторанами-банкетами, лобстерами и устрицами под чёрной икрой не было.

– Вы точно хотите это смотреть? – ворчит Сашка. – Расстроитесь же сейчас!

– С чего бы? У меня никогда не было амбиций по поводу Евровидения. Когда наша страна стала участвовать в этом балагане, у меня уже и возраст был не тот, и статус.