Юлия Ветрова – Туманы Замка Бро. Трилогия (страница 9)

Для Грега это был целый монолог, потому что обычно рассказывать о себе он не любил, но в тот, последний раз, они говорили довольно много – теперь Кейтлин понимала, что Грег, возможно, просто предчувствовал грядущую разлуку.

Он сильно кривил душой, упорно утверждая, что замки не любил – Грег знал о замках всё. И если его разговорить, мог описать назначение каждой бойницы, определить на глаз древность тех или иных камней с точностью до десятка лет. Когда Кейтлин подметила эту его особенность, Грег надолго замолк, а потом сказал:

– Всё равно, Дувр я не люблю.

Кейтлин обмакнула в краску кисть и сделала небольшой мазок – это была первая картина, которую она рисовала полностью с натуры, не пытаясь придать ей те краски, которых не видела вокруг. Холм и так был достаточно зелёным, камни достаточно древними… А слева, в тени дерева, приклеившись к стволу, чернела фигура Грега, которую она и пыталась сейчас изобразить.

– Мне жаль, что я заставляю тебя таскаться сюда, – сказала Кейтлин, осторожно делая рядышком ещё один мазок.

Грег отвернулся и снова замолк, разглядывая серые стены крепости.

– Я хотел бы, – сказал он, – чтобы ты нарисовала другой замок. Только для меня.

Кейтлин вздрогнула. От тембра голоса Грега её частенько пробирало насквозь, и это была одна из таких минут.

– Может, я бы и сама хотел его нарисовать… для тебя… – сказала Кейтлин и опустила взгляд на холст. Она не заметила, как Грег снова повернулся к ней, смотрел с минуту, а затем подошёл к этюднику.

– Продай мне одну из твоих картин, – попросил он.

Кейтлин вскинулась, резко подняла на него взгляд. В этой мысли – в идеи того, что Грег будет что-либо у неё покупать, было нечто кощунственное. И не потому, что Кейтлин не хотела «продавать», Кейтлин не хотела продавать именно ему.

– Я давно говорила, что хочу подарить тебе одну… или не одну.

Грег слабо улыбнулся – улыбки у него вообще были куцые, и когда они появлялись на лице, глаза не покидала грусть.

– Нет, Мел, ты ведь могла бы их продать.

– Прекрати! – Кейтлин бросила кисть и хотела было отшагнуть назад, но Грег поймал её поперёк туловища и прижал к себе.

– Ну, хватит. Прости.

Он уткнулся носом в волосы Кейтлин, и та ощутила горячее дыхание щекой. Напряжение, царившее между ними, иногда становилось невыносимым. Сердце щемило и хотелось большего, и в то же время, даже так, на расстоянии метра, с Грегом было хорошо.

– Я рад, что ты занимаешься любимым делом, Мел, – зашептал Грег быстро-быстро, – я рад, что ты нашла себя. Но я вижу, как ты живёшь. А я хочу, чтобы у тебя было всё. Хочу что-то сделать для тебя.

Кейтлин закрыла глаза и обмякла.

– Я просто хочу быть с тобой. Мне больше не нужно от тебя ничего.

– Я знаю. Поэтому я тебя и… – Грег замолк и зажмурился, так и не договорив.

Картину он всё-таки принял – правда, забрал не в тот вечер, а в другой, специально заехав за Кейтлин на машине на вернисаж. Аккуратно упаковал и убрал на заднее сиденье – Кейтлин ещё не видела, чтобы с её картинами обращались так. А через три дня сказал ей, что собирается уезжать.

Глава 6

Когда выставка всё же состоялась – Кейтлин не поверила до конца, что это происходит именно с ней.

Уже наступила зима, и по улицам вовсю барабанил дождь вперемешку со снегом – где-то бился со звоном о стёкла домов, где-то падал мягко – и тут же таял.

Погода стояла редкостно серая и редкостно отвратительная – как ни старалась, Кейтлин не могла увидеть красоты в том, что вдохновляло многих приверженцев декаданса – мрачной безнадёжности английской зимы.

Прогулки стали реже, да и на вернисаж она выходить перестала, потому что холсты промокали под дождём. Сидела, укутавшись в плед, у окна и читала, лишь изредка уговаривая себя выбраться и сделать на холсте несколько мазков.

Кейтлин никогда не задумывалась о том, что такое «вдохновение» – может, потому что оно никогда не покидало её. Она хотела рисовать – утром, вечером, днём. Ей всегда не хватало только времени и красок, чтобы класть на холст те картины, которые роились в голове. И ещё – мастерства. Она сама чувствовала себя неуклюжей танцовщицей на пиру, кое-как собиравшей всполохи цвета в кусочки картины. И хотя Джек и все его друзья, видевшие картины Кейтлин, говорили, что рисует она «просто отпад», самой ей всегда казалось, что получается что-то «не то».

Теперь, став посещать индивидуальные занятия с Рейзеном, она обнаружила, что то, что раньше требовало десятка эскизов и всё равно получалось с трудом, выходит неожиданно легко. И в то же время что-то менялось. Она переставала ощущать живопись как магию – живопись становилась ремеслом. Больше не нужно было гадать, как должна была лечь на камень солнечная тень – она точно знала, как двумя штрихами расщитать нужный угол и спроецировать нужную форму. Но и тень переставала быть живой, превращаясь лишь в кусочек математической формулы, росчерк пера.

– Это пройдёт, – говорил Дэвид, которого теперь можно было называть Дэйв, – искусство и есть ремесло. Как для дикаря покажется то, что наши машины ездят сами по себе, так и для зрителя, несведущего в живописи, картина – это нечто запредельное, происходящее из вдохновения и таланта. Ничего этого нет. Вдохновение – просто верный эмоциональный настрой. Талант – задатки, интуиция, которая позволяет видеть чуть больше, чем видит обычный глаз, ловкость руки, точно делающей мазок. Нет никакой магии и «талант» бессилен, если нет умения рисовать. Прежде всего – нужно мастерство.

Кейтлин не могла спорить. Слова Рейзена выглядели слишком логично, да и практика показывала, что он прав – три картины, которые она нарисовала ещё осенью под его руководством, продались неожиданно легко. Вот только на эти картины не жалко было вешать ярлык. Продавать их тоже было легко, потому что в них не было ни грамма души.

Все три изображали замки – Виндзор, Лидс и Бодиам. Когда Рейзен спросил, какую тему она хочет взять, Кейтлин нарочно взяла замки, которые ничего ей не говорили. Почему-то не хотелось делиться с Рейзеном тем, что до сих пор существовало только для неё – и вскоре Кейтлин поняла, что не ошиблась. Все три картины, будучи нарисованными, стали выглядеть схемами, почти фотографиями, в которых не было ничего живого. Она жалела только о том, что не сдержалась, и Бодиам написала в утреннем тумане, как она любила – очень уж хотелось прояснить с Рейзеном вопрос перспективы в такую погоду.

Туман перестал быть чудом, потому что теперь, благодаря Рейзену, Кейтлин знала про него всё.

Это осознание – понимание, что магия уходит из её картин – стало для Кейтлин чем-то новым. Ступором, которого она никогда не испытывала. Она думала, что нарисовав терзавший её мир, сделает его реальным – но теперь знала, что только изгонит его из себя. Перенесёт на холст. И всё равно этот мир останется так же недостижим.

Она сидела у окна, потягивая грог, и думала о том, какой промозглой может быть зима, и о том, что где-то на востоке – например, в Вене – зима бывает белой, а не серой, как всё вокруг.

Встреча с Грегом начинала казаться сном – и в то же время стоило подумать о нём, как в груди начинало потягивать болезненно и резко. Так что, когда зазвонил телефон, абсолютно безо всяких причин, Кейтлин вскочила с дивана и бросилась к трубке, уверенная в том, что это «он».

Уверенность была глупой и бессмысленной, потому что она не давала Грегу телефон, как и тот не давал ей свой, и молниеносно рухнула, как только Кейтлин произнесла:

– Алло!

– Привет, Кейтлин. Можешь говорить?

Это был Рейзен, и Кейтлин мгновенно ощутила, как в её едва освободившееся сознание возвращается прежняя безнадёжная тоска.

– Да.

– А приехать можешь? Скажем, через полчаса.

– М… Ты хочешь провести внеплановый урок?

– Вроде того. У меня тут есть для тебя кое-что.

– Хорошо.

Кейтлин повесила трубку и отправилась одеваться, а через двадцать минут уже стояла у дверей особняка Рейзена.

Домработница встретила её и помогла избавиться от мокрой куртки, которую держала при этом на вытянутых руках – как будто та была ядовитой змеёй.

Рейзен появился через полминуты – он спускался по лестнице и, завидев Кейтлин, улыбнувшись, раскрыл руки, будто бы для объятий, но Кейтлин решила этого не замечать.

Рейзен выглядел ухоженно и свежо. Обычно на занятиях он появлялся в потёртых джинсах и джемперах с оттенком бохо, хотя ухоженные руки и пальцы, на которых никогда не было и следа краски, внимательному взгляду могли бы открыть привычку к другим стандартам. Сейчас на Рейзене был светлый классический костюм, и принадлежность его к богеме выдавали лишь плотный шерстяной шарф серовато-зелёного цвета и вечная аккуратная бородка, обрамлявшая лицо.

– Кейтлин. Привет. Поднимешься со мной?

Кейтлин кивнула, и когда, развернувшись, Рейзен двинулся прочь, последовала за ним.

Они поднялись не в мастерскую, как обычно, а в кабинет, где Рейзен зачем-то взял в руки бумажник и, отсчитав четыре тысячи пятьсот фунтов, протянул их Кейтлин.

– Что это? – Кейтлин подняла бровь.

Рейзен не переставал улыбаться.

– Картины проданы. Все три из трёх. Я отдал тебе за них по тысяче пятьсот фунтов за каждую, но, думаю, было бы нечестно присваивать всё – у меня забрали их по две тысячи. Из того я вычел тысячу пятьсот для себя – как организатора выставки – а остальное отдаю тебе.