Юлия Васильева – Холоп по прозрению (страница 1)
Холоп по прозрению
Книга 1. Холоп по прозрению
Название: Холоп по прозрению
Автор(-ы): Юлия (Unavi) Васильева
Я привык жаловаться на свою жизнь менеджера: дурацкий офис, пятидневка и KPI по продажам. Вселенная, похоже, решила преподать мне урок по полной программе. Теперь мой «офис» — это вонючая курная изба XVI века, мой единственный KPI — не умереть с голоду или от побоев, а мой «начальник» — местный боярин, который смотрит на меня как на говорящую скотину.
Я, Фёдор Смирнов, бывший специалист по холодным звонкам, а ныне — бесправный холоп. У меня за душой нет ни магии, ни меча, только трезвый ум и знания, которые в этом жестоком мире кажутся безумием. Но я быстро обнаружил, что и в этом непростом времени есть своя карьерная лестница. Секрет роста не в умении махать топором, а в способности понять правила чужой игры.
Понял, что ты — всего лишь винтик в системе? Поздравляю, ты уже не холоп, а крестьянин.
Осознал, что информация — это настоящая власть? Добро пожаловать в приказные.
Каждое такое прозрение становится новой ступенькой, ведущей из грязи — прямиком в князи.
Я нашёл друзей, что ценнее злата, и встретил любовь в самых тёмных переулках истории. Я был свидетелем того, как в огне придворных интриг и трагедий ковался будущий грозный царь.
Но чем выше я поднимаюсь, тем громче в голове звучит один вопрос: какую цену придётся заплатить за моё величайшее прозрение? Ту, что отнимет последнее? Или ту, что навсегда изменит душу?
Готовы ли вы пройти этот путь из тьмы к свету, теряя и обретая себя на каждой ступени?
Начните путешествие с первой книги трилогии.
Глава 1. Палка-будильник
Просыпаюсь я оттого, что всё тело онемело, словно его пережали прессом. Лютый холод, пробирающий до костей, оказывается куда эффективнее любого будильника. Я инстинктивно тянусь к одеялу, но пальцы натыкаются лишь на жёсткую, влажную от пота солому. Одеяла нет. Вместо привычной пижамы на мне висят какие-то тряпки, от которых несёт застарелым потом, дымом и чем-то звериным.
Я лежу не шевелясь, пытаясь продышать паралич ужаса. В кромешной тьме, едва разбавленной бледной полоской света из какого-то отверстия в стене, копошатся тела. Мы лежим, как скот в стойле, человек десять, а может, и больше. Воздух густой, которым невозможно надышаться, — вязкая смесь перегара, человеческих испарений и едкой вонючей простоты, топившейся где-то в углу. Курная изба. Смутное воспоминание из школьного учебника пробивается сквозь панику: дом без трубы, дым от печи выходит через маленькое окошко и впитывается в стены. Отсюда этот удушливый, коптящий душу запах.
Мысль, что это просто кошмар, рассыпается, как только я решаю пошевелить ногой и задеваю чьё-то спящее тело. Разносится сонный звериный рык, и я в полном шоке замираю. Не успеваю я снова собрать в кучу расползающиеся обломки сознания, как дверь с грохотом распахивается, впуская внутрь серый, мокрый рассвет и коренастую фигуру.
— Подъём, твари окаянные! — орёт кто-то на том самом смутно знакомом языке, где сквозь древнерусскую основу я с трудом угадываю смысл: — Солнце всходит, а вы дрыхнете!
В следующее мгновение по моей спине, чуть ниже шеи, со свистом опускается плеть или кнут. Боль, острая и жгучая, заставляет меня взвыть и инстинктивно откатиться в сторону. Вслед мне поддали ещё два раза, уже по ногам.
— Встал, чёртово отродье, Фёдор! Чего распластался?!
Он знает мое имя. От этой простой мысли мне становится по-настоящему жутко.
Избоченясь от боли, я поднимаюсь. Мои «собратья» по несчастью — мужики с потухшими глазами и загрубевшими, как дублёная кожа, лицами — уже покорно, с понурыми головами, идут к выходу, охая и почёсываясь. Я вливаюсь в их строй, подгоняемый рычанием тиуна (позже я узнал, что это должность управляющего холопами).
Нас выгоняют на утоптанный грязный двор, окруженный бревенчатыми постройками. В воздухе ещё осталась прохладная, мокрая свежесть. Где-то вдали, за частоколом, виднеются поля и темная полоса леса. Хозяин, боярин Григорий Лукин, наблюдает за нашим построением с крыльца своей просторной двухэтажной избы. Это весьма упитанный мужичок с окладистой бородой и тяжёлым, пронзительным взглядом из-под густых бровей. На нём — длинный, подпоясанный кушаком кафтан, а в руке он перебирает костяные чётки. Он не говорит ни слова, но его молчаливое присутствие давит сильнее криков тиуна. А его толстая морда внушает куда больше страха, чем плеть управляющего.
В мои руки суют деревянную соху с железным наконечником, невероятно тяжёлую и неуклюжую. Мои коллеги, больше напоминающие животных, с привычной, отработанной за годы силой взваливают свои орудия на плечи и топают к полю. Их мышцы играют под рубахами, тела приспособлены к труду с рождения.
Я же, Фёдор Смирнов, менеджер по продажам с десятилетним стажем, с трудом волочу свою соху, спотыкаясь о кочки. Ладони, привыкшие к компьютерной мыши, мгновенно стираются в кровь о грубую древесины. Поле просто огромное. Ветер пронизывает насквозь мои лохмотья. Я неумело пытаюсь повторить движения других: вонзить наконечник в землю, провести борозду. У меня получается криво, мелко, и я постоянно спотыкаюсь. Соха то и дело выскальзывает из окровавленных рук.
— Держи, чёртово отродье, ровнее! — Тиун неотступно следует за мной, и его плеть то и дело опускается на мою спину, уже разодранную в клочья. Все, кто говорит, что раньше было лучше, — просто кучка идиотов.
И вот в один из таких моментов, когда я почти плача вытаскиваю соху из очередной кочки, меня накрывает. Пять дней в неделю я жаловался. Жаловался, что мне надо ехать в душном метро до офиса. Жаловался на дурацкие KPI, на придирки начальника, на скучные совещания. Я ныл, что мне «приходится» сидеть в кондиционированном помещении, на удобном кресле, с чашкой горячего кофе, просто нажимая кнопки на клавиатуре. Я мечтал о «настоящей», «свободной» жизни. Ирония судьбы столь чудовищна и зла, что я чуть не смеюсь прямо в лицо тиуну. Вот она, твоя «настоящая» жизнь, Фёдор. Добро пожаловать.
Мысль о том, что меня ищут, наивна. Кто? Начальник? Решит, что я наконец-то сорвался и уехал в Таиланд. Соседи? Не заметят. Маринка из «Магнита» — та самая кассирша, которой я покупал шоколадки «Алёнка» только ради того, чтобы она бросила на меня взгляд и вымученно, устало улыбнулась. Это был верх моего флирта, мой пик социальной жизни. Она, наверное, подумает, что я нашёл другой магазин. И на этом моя память в мире, который я называл «настоящим», канет навсегда. Здесь я ещё более ущербен, хотя, казалось, хуже просто некуда.
День растягивается в вечность. Спина горит огнём, руки стёрты до мяса, в глазах стоят слёзы от боли, унижения и бессилия. Я вижу, как работают другие холопы. Они не разговаривают, лишь изредка перебрасываются хриплыми, отрывистыми фразами. Их движения выверены, экономичны. Они не тратят лишних сил. Они уже смирились. В их глазах нет ни злобы, ни надежды — лишь тупое, животное принятие своей доли.
Обедом становится ведро какой-то мутной баланды с плавающими кусками репы и лука и краюхой чёрного, липкого и кислого хлеба. Мы едим, сидя на земле, зачерпывая баланду деревянными ложками. Я глотаю, почти не жуя, пытаясь заглушить спазмы в пустом желудке. Это худшая еда в моей жизни, но и лучшая, потому что другой нет.
К концу дня я уже почти не чувствую своего тела. Мыслей не остаётся вовсе, лишь смутный, посторонний внутренний наблюдатель фиксирует: «Вот удар», «вот споткнулся», «вот боль». Когда солнце наконец укатывается за лес и тиун кричит команду возвращаться, я, шатаясь, бреду обратно. Ноги подкашиваются, и я с завистью смотрю на спины других холопов, которые, хоть и уставшие, идут твёрдой, привычной походкой.
Вернувшись в курную избу, я падаю на свою солому, не в силах даже стряхнуть с себя прилипшую грязь. Тела вокруг засыпают почти мгновенно, издавая тяжёлые храпы. Я лежу на спине, глядя в закопчённую темноту потолка, и чувствую, как по щекам текут слёзы. Тихие, от жалости к себе, от тоски по тёплому унитазу, по душистому мылу, по звуку клавиатуры, по запаху свежемолотого кофе. По той жалкой, но такой недостижимо прекрасной жизни менеджера по продажам.
«Это не сон, — шепчу я в темноту. — Это реальность, и, похоже, это навсегда».
И тут в голове, сквозь вату отчаяния, проскакивает единственная связная мысль за весь день — мысль, от которой кровь стынет в жилах.
«А что, если я заболею?»
Простая человеческая болезнь: ангина, простуда, порез, любая, самая пустяковая инфекция. Здесь, где нет антибиотиков, аспирина, чистых бинтов, заболеть — это смертный приговор. И боярину Григорию Лукину один хромой, вечно кашляющий холоп будет не нужен. От него избавятся, как от сломанной сохи. Я зажмуриваюсь, пытаясь выкинуть эту мысль, но она засела глубоко, как заноза. И тогда я слышу, как рядом, в темноте, кто-то шевелится. Дыхание незнакомца неровное и сонное, а прерывистое и хрипящее. Сквозь храп и сопение спящих до меня доносится влажный, надрывный кашель. Кашель моего соседа по соломе.
Глава 2. "Беги Форест, беги"
Следующие несколько дней сливаются в одно сплошное пятно боли, вони и животного страха. Я превращаюсь в инструмент: подъём под пинок, баланда, поле, соха, удар, поле, баланда, сон в беспамятстве. Мой мозг, которым я так горжусь, отключается. Он просто не знает, что делать с реальностью, где единственная доступная опция — «страдать». Но человек ко всему привыкает, даже к рабству. Особенно если альтернатива — смерть. Раньше я был тем ещё занудой, но это только потому, что было над чем потешаться. В этой реальности не смешно уже никому, а меня за колкость ждут три удара плетью или того хуже. Постепенно ужас стал отступать, освобождая место зарождающейся стратегии.