Юлия Титова – Большой сборник рассказов (страница 6)

Эзра беседовал с ними двумя, ведь, обладая магическими способностями и влиянием, он мог делать это с обеими половинками одновременно. Объявившаяся «половинка» Элии была согласна, сама же она сомневалась, сидела и грустно молчала. Еврей сказал, что согласия одной половинки недостаточно, так как при всей привлекательности, он не «видит» её нижнюю половину тела, не физического тела, а как-то иначе. «Половинка» убеждала Элию согласиться, так как это предложение избавило бы их от многих бед в будущем, да и человек этот был необыкновенного влияния и магнетизма. Они могли у него многому научиться и изменить свою жизнь.

Тут Элия вздрогнула и… проснулась. Она по-прежнему сидела возле тела отца, на жёстком стуле при свете тусклой лампады. В углу комнаты девушка заметила какой-то несмелый блеск. Она поднялась со стула, подошла поближе и увидела, что на столике у кресла лежал, мерцающий в свете лампады, огромный драгоценный камень тёмно-красного цвета. В доме больше никого не было…

Остров «Вечной жизни»

Побег задумывался давно. Каждый из нашей неуклюжей троицы не мог помыслить провести в этом проклятом месте больше полжизни. Самым сложным местом была переправа через реку, эту двухсотметровую громадину, черную и холодную, но мы нашли выход. Длинные пеньковые веревки плелись несколько месяцев, так как материалы приходилось носить тайком и работать только глубокой ночью. Но мы справились.

На нашем острове, кроме заключенных, работало много народу, поэтому паром ездил два раза в день, чтобы привезти рабочих утром и увезти вечером. Для нас, погребенных в этих адских условиях недолюдей, паром представлялся чем-то вроде лестницы в рай, удостоенных которой могли быть только приближенные к богу счастливчики, и таким же недостижимым и желанным.

Каждый вечер мы с неизбывной мечтой бросали взгляд на светящиеся буквы «ПАРОМ» по ту сторону громадины-реки. Он всегда был освещен яркими лампами, дешевый ночной бар для работяг и маргиналов был открыт постоянно. Посетители злачного места были немногим счастливее нас, нищие, оборванные, пропахшие дешевым алкоголем, потом и кровью, влачащие жалкое полупьяное существование, но они были свободны, и это отличие делало их полубогами в наших глазах.

Иногда некоторых из нас удостаивали высокого доверия, отправляя на ту сторону в качестве паромщика для работяг. Выбирали самого послушного, преданного тюремщикам пса, стукача и сволочь, зная наверняка, что он вернется, ведь ему некуда больше идти. Мы знали об этой традиции, и в наш план входило внедрить одного из нас на место паромщика любой ценой. И однажды случилось так, что со стукачами стало худо, все как один, вышли из строя, кто в лазарете с тяжелыми травмами, кто бесследно пропал в наших бездушных цехах в жерновах молотилки. Надсмотрщики в бешенстве и недоумении искали виновных, наказывая нешадно всех подряд в надежде выяснить правду, но тщетно. Мы молчали, как глухонемые, принимая наказания без жалоб и недовольств. Вскоре все улеглось, но требовался паромщик, так как должность эта была неоплачиваемая, и желающих занять ее по доброй воле не находилось.

Поведение нашей троицы было в последнее время образцово-показательным, так как нам приходилось быть втройне осторожными и внимательными, не привлекать внимания тюремщиков, дабы не подвергнуть опасности наш замысел. Видимо потому в паромщики и выбрали меня. Мне стоило нечеловеческих усилий сдержать радость от такого счастливого стечения обстоятельств, и я с каменным лицом, с налетом легкого недовольства согласился с приказом.

Несколько дней надо мной производился особый надзор, следили за каждым моим движением, взглядом, шагом. Я и мои подельники ничем не выдали себя, мы даже перестали общаться на время и вскоре меня оставили в покое. Я методично переправлял народ на обе стороны реки, вид имел незаинтересованный и скучающий, но в душе моей с каждым днем росло безудержное ликование. Веревка была готова, оставалось перевезти ее на тот берег и укрепить на сваях. Но как это сделать? Даже когда никто на тебя не глядел, подобные действия никак не вписывались в обязанности паромщика и вызвали бы множество вопросов и ненужного внимания. Ставить под угрозу наш побег я не имел права.

И вот однажды случай улыбнулся мне. Перевезя работяг на домашнюю сторону, я получил приказ задержаться в ожидании новых заключенных. Их должны были привезти через пару часов, и начальство решило не гонять лишний раз лодку. К тому же мне уже удалось заиметь репутацию надежного паромщика, послушного и спокойного. Эти два часа мне разрешено было провести в баре. На такую удачу я даже рассчитывать не мог. Сегодня надо было во что бы то ни стало незаметно загрузить веревку на лодку. Когда несколько заключенных несли поклажу, работая грузчиками, я увидел среди них товарища из нашей троицы. Вместе со всеми он нес какие-то ящики и баулы. Укладывая груз на корму лодки, он незаметно подмигнул мне, кивнув на один из мешков, веревка там. Час побега приближался.

Свои два часа я провел не в баре. Нет, я зашел туда, конечно, но лишь выпить воды и осмотреться. Дорога была каждая минута. Спустившись к сваям, я быстрыми ловкими движениями привязал несколько веревок к толстым металлическим основаниям, другие концы укрепил на лодке. Веревки должны были остаться под водой, невидимы постороннему глазу до тех пор, пока мы не решим воспользоваться ими. Дело было сделано, и я вернулся в бар, всячески делая непринужденный вид и демонстрируя тягостное ожидание. Наконец новые заключенные, сопровождаемые конвоем, прибыли, были погружены на лодку и в молчании мы отправились на проклятый остров «Вечной жизни», как его в насмешку называли тюремщики, так как сюда свозили только самых никчемных, осужденных пожизненно, то есть навечно.

Когда ложка опустела, я пошел привязать ее к причальным креплениям. Незаметно отвязать концы дополнительных веревок, тянущихся с того берега реки не составило труда. Их я тоже закрепил незаметно под водой. Привязанные несколько грузиков на протяжении нашей предстоящей переправы, надежно убрало ее с поверхности воды. Теперь важно было не медлить, веревка - штука ненадежная, да и всякой нечисти водится в реке навалом, мало ли кому взбредет в голову почесать свои зубы об наш последний шанс на свободную жизнь.

Но и торопиться нельзя. Все должно произойти без суеты, выверен каждый шаг, ибо промах может стоить нам всем жизни.

Побег надо состыковать с грузовым поездом, идущим раз в две недели отсюда на большую землю. Забравшись в него, можно уже будет не беспокоится, найти среди бесконечного количества вагонов с заготовленным лесом практически невозможно. Отправленный эшелон никогда не возвращают, слишком опасны задержки в диких условиях нашей географии. Попасть в него до обнаружения нашей пропажи будет ключом к новой жизни. Мы могли вычислить отправления с точностью до минуты, так как на нашем берегу было отчетливо слышно, как машинист дает сигнал об отправлении. Обычно это случалось в ночи, что нам было чертовски на руку.

Остров охранялся формально. Ведь с него было невозможно убежать. Толща ледяной реки поглотила бы любого, рискнувшего войти в нее в любое время года. Первые десять метров стали бы последними в его жизни. Лодки же были надежно убраны в ангар под замок до утра. В связи с этим, у нас не вызвало никаких затруднений спуститься к причалу. Дрожь била каждого из нас. Не от холода, нет, хотя мы были почти не одеты. От страха, что наши приготовления могли пострадать за это время и труды пропали бы в ледяной бездне. Но к счастью веревки были целы. Мы натянули их так, что они приподнялись над водой примерно на метр и укрепили на металлических сваях островного причала. Этой высоты должно было хватить, чтобы не окунаться в воду, но требовало неимоверной сноровки, сил и выносливости от каждого из нас. Веревки было три, как и нас, но никто не сможет помочь другому в переправе, если что-то пойдет не так, если кто-то начнет падать или не выдержит напряжения, каждый сам за себя, и все мы хорошо знали об этом. Потому простились друг с другом тут, на берегу, не зная, свидимся ли там.

Начали... Я держался за веревку руками и ногами, если бы мог еще и зубами бы вцепился. Тело мое, сухое и жилистое, казалось тушей слона, тянущей вниз к смерти. Но жажда жизни, той, настоящей, свободной, заставляла меня вспюоминать всю возможную цепкость моих предков и держаться за свою веревку, как за соломинку, дарующую спасение. Что я только ни вспомнил за эти пару схчасов переправы! Бабушкину молитву, наказ матери перед последним делом, ее слезы в зале суда. Я видел себя в церкви маленьким мальчиком, когда отпевали бабушку, я вспомнил свои мысли тогда, я обещал ей вести благородную достойную жизнь. Как же я ее обманул? Почему не ёкнуло мое сердце, когда начинал свой путь по наклонной? Зачем сейчас пришло то воспоминание, далекое во времени и от моей никчемной жизни?

Резкий всплеск и сдавленный стон... минус один...

Слезы брызнули у меня из глаз, еще цепче держусь я за свою соломинку. Кого я оплакивал, не знаю, но на переговоры сейчас нет ни сил, ни возможности, все будет ясно на том берегу. Отправление поезда уже скоро, надо двигаться вперед.