Юлия Тимур – Зимородок. Сборник новелл о любви (страница 2)
– Но мама, мы с Борой просто друзья, и я не влюблена в него, – беспечно произнесла Бирсен.
– Просто друзья, дочка, говоришь. Да он от тебя со школьной скамьи не отходит: куда ты, туда и он. Слава Аллаху, что не влюблена в него.
– А чего ты боишься, мама, он хороший друг!
– Его отец – муж моей подруги. Когда-то она была веселой и улыбчивой. У нее был талант – великолепный голос, а теперь у нее психоз и потухшие глаза.
– А при чем здесь Бора?
– Его отец – деспот, сломал жизнь моей подруге Сибель: не разрешил ей петь, приковал цепями к семье, сейчас и дочери не дает свободного воздуха. В университет не отпустил ее учиться – «пусть дома сидит»! Собственник, каких мало. Вот и Бора, что он за тобой таскается повсюду? Ты на вечеринку – он за тобой, ты в Стамбул учится – и он, как хвост. Друг, говоришь. Нет, дорогая, любит он тебя – сама чувствуешь!
– Но я-то его не люблю! – искренне возмутилась Бирсен.
Телефонный звонок прервал разговор матери с дочерью. Бирсен тут же взяла трубку.
– Алло, привет. Да, уже собралась. Провожать? Не надо. Меня отец довезет до дома тети Белкис. Спасибо, а ты в выходные приезжай.
Бирсен опустила трубку.
– Бора? – спросила мать.
– Он.
– Кто бы сомневался! Зачем ты его позвала в выходные приехать? Зачем ты его обнадеживаешь, детка?
– Мама, он и так приедет, ты же знаешь!
– Знаю и поэтому боюсь.
– Бояться-то нечего: я уже большая, – Бирсен придирчиво стала рассматривать себя в зеркале. – Мам, а я на фотографиях хуже получаюсь, чем в жизни, правда?
– Ты – вылитая бабушка, моя мать, а та была редкой красавицей! Когда ты улыбаешься, лучики счастья бегут по твоему лицу! Ты вся – словно свет, моя милая. Вот поэтому я и не хочу, что бы кто-то этот свет потушил! Посмотри, посмотри на свои глаза: огромные, карие с зелеными крапинками – элa (на тюркском коричнево-зеленый цвет глаз), белая кожа, черные волосы. А фигура! Газель, настоящая газель!
Щеки девушки залил коралловый румянец:
– Мама!
– А что, «мама»? Это правда! Архитектор-ханым (уважительное обращение к женщине. В данном случае – шутливое). Захотела стать архитекотором – стала, как отец тебя не отговаривал, как не манил работой в своих парикмахерских салонах! Нет. На своем настояла. Вот и в Анкару едешь, в новую строительную компанию прошла собеседование. Пусть все будет хорошо у тебя, детка! А я буду ждать свою газель и молиться.
Часть третья
– Нежат, сынок, как ты устроился? – голос матери в телефонной трубке переполнен заботой и волнением.
– Отлично, мама, небольшая квартирка в центре Анкары, недалеко от офиса. Можно дойти пешком. Я и хожу – вместо спорта.
– А чем ты питаешься? – не унималась мать.
– Голодаю, мама, и худею! – рассмеялся сын.
– Я серьезно, ответь мне!
– Мне готовит одна женщина она же и убирается в моей квартире, если что!
– Что, если что? Ты можешь обойтись без шуток? Я же волнуюсь за тебя.
– Я сама серьезность. Мама, у меня все отлично. С отцом мы уже поговорили обо всем.
– Хорошо, спрошу у него! Береги себя, сынок!
– Пока, мам, у меня вторая линия, наверное, Ачелия звонит.
– Все! Целую.
– Привет, любимый! Как ты? Скучаешь?
– Привет, дорогая, я тебе еще утром в мессенджер отправил сообщение.
– Прочла и решила позвонить тебе. Здесь весело и интересно, такой красивый город. Жаль только, пока мало свободного времени, чтобы его осмотреть. Много призодится заниматься. Но я скучаю по тебе!
– А здесь нет моря и серо. И я скучаю еще сильнее. Не потому что, серо, а потому, что люблю тебя!
– И я! Напишу тебе вечером, сейчас бегу на занятия. Обнимаю!
Нежат выключил телефон. Подошел к окну и посмотрел на улицу.
«Анкара, Анкара, не пишется мне здесь. Не хватает чего-то неуловимого в воздухе. Может, голосов чаек по утрам, соленого ветра, прилипающего к коже так крепко, что не смоешь никаким душем, суеты стамбульских улиц, бесконечных пробок при переезде из восточной части города в западную, усталых и немного отстраненных лиц жителей Стамбула, спешащих по своим делам, мимолетных улыбок девушек, беседующих между собой и вдруг – вспыхивающих каким-то внутренним светом: фиолетовым, желтым, розовым. Это особое свечение – вот, что интересно писать. Свечение города, улицы, дома. Не вижу его здесь. Хотя, почему? Есть у нас в офисе одна сотрудница, серьезная донЕльзя, а когда работает, даже губку прикусывает нижнюю – старательная очень. А потом, как улыбнется вдруг, невзначай, и лучики бегут по всему лицу, и сама она, как луч многоцветный. Ее портрет, наверное, я бы написал…»
– Бора, подожди! Я тебе маленький пакет дам с собой: в нем сандвич с бастурмой (вяленое мясо). Проголодаешься, пока до Анкары доберешься. По дороге наверняка будут кафе поподаться, но кто знает, как в них готовят, – мать положила маленький сверток в дорожную сумку сына. – Ну, пусть дорога будет легкой! Завтра к вечеру ждем тебя обратно!
В коридор проводить брата выбежала его сестра Гамзе:
– Братик, ты такой красавец! Полюбит тебя твоя Бирсен, вот увидишь! Просто не может не полюбить. Я бы точно в тебя влюбилась!
Бора погладил сестру по щеке:
– Спасибо, родная! Полюбит-не полюбит – это не важно! Моей любви на двоих хватит!
С этими словами он повернулся к двери, открыл ее и скрылся в темноте подьезда.
– Мама, Бора уже вышел из дома. Иди, вместе ему из окна помашем! Ты что, плачешь? – Гамзе вопросительно посмотрела на мать. – Он завтра вернется.
– Ничего, детка, не обращай на меня внимание, ты же знаешь, у меня нервы не в порядке. Вернется, конечно. – Сибель быстро промокнула глаза салфеткой и попыталась улыбнуться. – Я сейчас, только таблетку приму.
Она вошла в комнату и остановилась в задумчивости
«Таблетка, а где же может быть она? Вчера на тумбочке лежала упаковка таблеток, возле телевизора. Выпьешь эти таблетки, и ходишь как сонная муха весь день.»
Сибель быстро посмотрела на себя в зеркало.
«Глаза опухшие, мешки какие! Лицо тоже слегка одутловато».
Она втянула щеки и руками подтянула кожу на щеках к подбородку. Неожиданно улыбнулась произошедшей в лице перемене:
«Ну надо же, выгляжу почти как в те времена, когда пела в консерватории! Только смотреть на меня теперь нужно издалека.»
Сибель поднялась с кресла, подтянула живот, положила ладони на него, сильно нажав, набрала полные легкие воздуха и собралась запеть. Потом рассмеялась, качнула головой, махнув рукой своему отражению в зеркале :
«Совсем с ума сошла! Что дочь подумает! А ведь я пела когда-то и очень хорошо. Учителя в консерватории считали перспективной оперной певицей. Если б не муж… А что муж? Вот и моя подруга считает его виновником всех моих несчастий. Он ревновал меня по молодости сильно. А я любила его так, что сердце вырывалось из груди, как только его видела. Чтобы он не ревновал меня, я бросила сцену. Он сам не просил об этом, но его глаза, как они смотрели, когда я пела в опере! Достаточно одного его взгляда на моих партнеров по сцене, чтобы понять, как он переживает. А покой в семье – самое важное. Не умеет муж делить тех, кого любит, ни с кем и ни с чем. Вот и Гамзе не захотел в университет в Стамбул отпустить: как она там будет одна? Девочка, такая домашняя, если только с братом. А у Боры хорошая работа подвернулась здесь, в Амасье. Сердце у мужа за всех нас болит. А мой сын… Бора, любит Бирсен точно также, как я мужа: преданно, верно. Хорошая получилась бы из них пара: оба красивые, статные. Может, и дождется он ее любви. Если, конечно, любви можно дождаться. Какой уж тут покой матери! Где же эта таблетка?»