Юлия Созонова – Двойняшки для Медведя (страница 14)
— Макс.
А вот это был запрещённый приём. Вот это вот понимающее выражение лица, дружеское участие, так и сквозившее в каждом слове, в каждом жесте приятеля. И вроде бы ты понимал, что тебе хотят помочь, хотят поддержать, а легче почему-то не становилось. Да и вообще.
Сложно признавать то, что ты по собственной глупости прое… Кхм, упустил единственные нормальные отношения в собственной жизни. И как бы я не пытался подобрать слова, придумать с чего начать этот долбанный разговор по душам, ни черта у меня не получалось.
Такое ощущение, что разом отказали и мозги, и красноречие и инстинкт самосохранения. Тот самый, что предательски молчал, когда я поверил в то, что вариант «жениться по-быстрому» может что-то изменить или исправить.
Глубоко вздохнув, я дёрнул ворот рубашки и нехотя проговорил, не глядя на приятеля:
— Давай так. Я кратко обрисую ситуацию, а ты потом уточнишь то, что хочешь. Идёт?
— Идёт, — легко согласился Ильин, не сводя с меня пристального взгляда. — Итак?
Снова вздохнув, я машинально потёр переносицу. И чуть помолчав, выдал товарищу краткую, изрядно отредактированную версию своих отношений с Ириной. Да, я познакомился с ней, когда она ещё училась в институте. Да, она нравилась мне и даже больше. Да, я оказался не готов меняться ради другого человека и спокойно принял её решение разойтись. Да, я не слышал о ней и не вспоминал про неё почти два года и понятия не имел, что она была беременна и родила.
И да, всё было именно так. За одним ма-а-аленьким исключением. Только сейчас я начал понимать, как тяжело ей было одной, в чужом городе, без родных и друзей. Только сейчас я стал осознавать, как трудно ей было мириться с моим хреновым характером, ломать себя под чужие привычки и прочую дребедень. Терпеть ненормированный рабочий день, постоянные звонки и довольствоваться скупыми знаками внимания.
О которых я вспоминал раз в неделю, если не реже.
Сжав кулаки, я стиснул зубы так, что заныла челюсть. Ну да, я был тот ещё подарочек. Был и есть. А она — только улыбалась и молчала о том, что творилось у неё на душе. Потому что я, дебила кусок, сам заявил, что вся эта сопливая, романтичная чушь и разговоры по душам не для меня. Сам прогибал её под себя, сам ломал, сам вырывал с корнем любой намёк на привязанность. Всё сам.
Очень уж, млять, самостоятельным оказался мальчик Максим. Вот ещё бы сам придумал, как теперь всё это исправить — цены бы ему не было!
— И ты действительно не вспоминал? — уточнил Гор, так и не притронувшись к своему кофе по-ирландски. Вместо этого друг сцепил пальцы в замок и сверлил меня нечитаемым, слишком внимательным взглядом. — Серьёзно?
— Не вспоминал, — уклончиво ответил я, вновь вертя в пальцах несчастную зубочистку. И это тоже было правдой, ну, большей её частью.
Потому что я убедил себя в том, что так будет лучше. Для меня, для Ирины, для всех. В конце концов, даже одиночество было куда привлекательнее, чем эти половинчатые отношения без каких-либо обязательств и гарантий с моей стороны. Разве нет?
Подняв взгляд на подозрительно молчаливого приятеля, я криво усмехнулся. И сжал пальцами зубочистку, ломая её пополам. Потому что, судя по выразительному взгляду и этой вот многозначительной тишине, всё-таки я был не прав. И прямо сейчас меня ждал подробный разбор того, где, как и насколько я облажался, вычеркнув Ирину из собственной жизни.
Нет, даже не так. Мне явно хотели на пальцах объяснить, какой я тупоголовый придурок, раз променял нормальные отношения на разовый перепих для галочки и мимолётные, однодневные связи. Вот уж не знаю, как давно Ильин заделался экспертом в отношениях, но с лекцией и нотациями друг опоздал.
Года так на полтора, если не больше.
— Ну ты и муда-а-ак, — наконец, задумчиво протянул Гор, рассеянно размешивая холодный кофе. — Втащить бы тебе, для прояснения сознания… Но мы ж друзья, вроде как.
— Вроде как?
Если я хотел сбить его с намеченного курса, то у меня не вышло. Ильин на такую детскую подначку предсказуемо не повёлся. Только головой качнул, намекая, что все игры давно закончились. И я так же молча кивнул в ответ, соглашаясь.
Чего уж там, и так доигрался дальше просто некуда.
— Знаешь, что самое хреновое, Гор? Во всей этой ситуации? — засунув в рот очередную зубочистку, я рассеянно гонял её из одного уголка рта в другой. Жутко хотелось напиться. В хлам, до родимых зелёных человечков и приятного, пустого отупения. Чтоб, как говориться, лёжа покачивало, но…
Тихо фыркнул, снова катая кончик зубочистки на языке. Я ж теперь отец, я ж муж и примерный, мать его, семьянин. Так что придётся обойтись без привычного допинга и разбираться со своими косяками на трезвую голову.
Попутно наломав ещё туеву кучу дров, ага. Куда ж без этого?
— Ну давай, — беззлобно откликнулся Ильин, разведя руки в сторону. — Удиви меня, Потапов.
— Удивить, говоришь? Не вопрос, — окинув приятеля оценивающим взглядом, я снова (в который уже раз) криво усмехнулся и просто, незатейливо выдал прямо в лоб. — Я не знаю, что мне делать дальше. Не знаю, понимаешь? Разговаривать? Доказывать, какой я весь из себя замечательный? Что поверил в любовь и прочую ерунду и встал на путь исправления, чтоб его?
Поймав себя на том, что неосознанно привстал, опираясь ладонями на стол и возвышаясь над приятелем, я оборвал себя на полуслове и плюхнулся обратно на диван. И молча, про себя, сосчитал до десяти и обратно, в вялой попытке погасить совершенно неуместные сейчас эмоции. А когда получилось, уже куда спокойнее поинтересовался у Ильина, склонив голову набок:
— Ну вот что, что делать мне, мать вашу, а?!
Конечно, Гор не ответил. Хотя бы потому, что вопрос был из разряда риторических, и я прекрасно знал, что нужно делать. Знал и всё равно не мог избавиться иррационального чувства страза, проморозившего меня изнутри. Млять, это было даже не смешно! Такой большой и самостоятельный Макс Потапов сидел, жаловался на жизнь приятелю и боялся. Боялся потерять, снова облажаться и продолбать свой единственный шанс. Потому что в этот раз у меня не было права на ошибку.
Не было и всё тут.
Повисшее за столом молчание не напрягало. Вперившись друг в друга пристальными взглядами, мы с Ильиным ещё минут пять играли в гляделки. Пока друг не вздохнул шумно и не чертыхнулся, растрепав волосы рукой:
— Мля, я отказываюсь воспринимать это на трезвую голову. Серьёзно, каким макаром мы перешли от того какой ты чудак на букву «эм» к розовым соплям и прочей идиотской хрени?!
— Это была твоя инициатива, — я пожал плечами, игнорируя внезапное чувство облегчения, накрывшее меня с головой. Кто бы мог подумать, что разговор по душам с близким другом может ТАК напрягать?
— Да, и она поимела меня со всем прилежанием, — скорбно вздохнув, Игорь махнул рукой, подзывая официанта. — Сейчас мы выпьем, а потом я всё-таки расскажу тебе, какой ты идиот. Авось придумаем, как спасти твою задницу… Ну или похороним её окончательно, да.
Усмехнувшись собственным мыслям, этот идиот нетерпеливо ударил ладонью по столу, недовольно гаркнув на весь бар:
— Эй, официант! Можно вас на минуточку?!
Глава 11
— Ненавижу тебя, Потапов. Не-на-ви-жу…
Слова падали свинцовыми каплями в тягучей, вязкой тишине. Она была привычной и родной, как и одиночество, окутавшее меня мягкой шалью. И это уже не пугало.
Вздохнув, я машинально сменила бодрый, ритмичный трек в наушниках на что-то новое. И с толикой сожаления посмотрела на пустующую койку у соседней стены. Анька, моя случайная соседка по палате, загремела в соседнее, инфекционное отделение и я, впервые за всё время, проведённое в больнице, получила возможность разобраться в себе хоть немного.
Возможность принять тот удивительный факт, что два дня назад я вышла замуж за своего бывшего. За того человека, которого поклялась никогда больше к себе не подпускать. И я не могла отрицать, что всё это меня раздражало, и, чего уж там, нервировало, но…
Я старательно отгоняла от себя все мысли и рассуждения. Закрывшись в палате, я сидела на подоконнике и машинально вертела кольцо на безымянном пальце. Уставившись невидящим взглядом на шумную улицу за окном, я криво улыбалась и скользила пальцами по тонкому ободку металла.
И не думала, ни о чём. Вопреки логике и голосу здравого смысла.
Ещё один глубокий, почти неслышный вздох. Я прикусила губу, уткнувшись лбом в край рамы. В голове царила блаженная пустота, а сердце наконец-то билось спокойно, ровно, мерно. Как будто, всё было действительно хорошо, как будто ничего и не случилось, и мне не о чем было волноваться, совершенно. И знаете что?
Я наслаждалась этим. Откровенно и нагло наслаждалась таким зыбким ощущением гармонии, спрятавшись от мира и себя самой. Притворившись, хотя бы на один день, что это всё не про меня, что я подумаю об этом завтра. А здесь и сейчас нет никого кроме меня.
Ни-ко-го. И это было волшебно.
Тихо хмыкнув, я провела пальцем по запотевшему от моего дыхания стеклу, нарисовав кривое сердечке. И тут же стерла его ладонью, давя острое чувство недовольства, тлевшее где-то в глубине души. Жаль, что нельзя замерев вот так, остаться навсегда в этом блаженном состоянии. Чтобы не хотелось думать, вспоминать, анализировать, что-то решать. Чтобы я просто могла сидеть вот так, вздыхая острый запах прошедшего дождя и беззвучно шептать. Повторять снова и снова, дуэтом с песней, игравшей в старом плей-листе, о том, что «счастье любит тишину».