Юлия Смирнова – Упанишады. Книга 2 (страница 3)

а Тень – ещё не боится Света. И когда дыхание становится прозрачным, а мысли – тихими, человек внезапно узнаёт: он всегда был тем, кто смотрит из-за света, из-за сна, из-за самого времени. И это узнавание – не пробуждение,

а вспышка тишины, в которой Свет и Тень, наконец, обнимаются.

Катха пятая. О том, как Атман стал дыханием.

После того как Свет и Тень узнали друг друга, мир сделался подвижным. Сон начал дышать.

И в этом дыхании впервые родилась Время.

То не было временем, которое считают по солнцу. То было биение между двумя паузами – между вдохом и выдохом Брахмана.

И Атман, видя, как его отражения мечутся в иллюзии жизни, сжалился: «Если они не слышат меня в звуке, пусть услышат в дыхании».

Так Он вошёл в каждое живое существо,

как незримый странник, что поселился в груди.

И стал дыханием. С тех пор каждый вдох – это возвращение к Атману, каждый выдох – его послание миру. Но люди забыли. Им показалось, что они дышат сами. Лишь немногие – йогины, сновидцы, поэты, да безумцы, что слышат музыку тишины – вдруг замечали: в каждом дыхании есть что-то древнее, какая-то память, не принадлежащая им. Так родилась пранаяма – искусство слушать Бога внутри воздуха. Это не просто упражнение.

Это мистерия.

Когда человек вдыхает – Атман входит в него;

когда выдыхает – Атман возвращается к Себе.

И между ними – жизнь.

В те мгновения, когда дыхание становится медленным, и пауза между вдохом и выдохом растягивается, время перестаёт течь. Мир замирает. И в этой неподвижной прозрачности

Атман вспоминает Себя через дыхающего.

Иногда это случается внезапно: человек просто сидит, всё кажется обыденным – тень, пыль, воздух, и вдруг дыхание становится слишком глубоким, слишком родным. Будто кто-то другой дышит в нём, тихо, с любовью, как мать в младенце. Тогда исчезает тело. Исчезает даже мысль «я дышу». Остаётся только великое присутствие, где дыхание и дышащий – одно.

Так Атман снова нашёл Себя. Не в звёздах, не в ведах, не в песнях, а в простом вдохе. Гипноз мира, сон звука, сияние света – всё оказалось дыханием Бога. И если ты когда-нибудь услышишь, как твой выдох звучит как море,

а вдох – как возвращение домой, знай: это не ты дышишь – это Он вспоминает Себя тобой.

Когда Атман стал дыханием, всё живущее задвигалось, зашевелилось, задышало.

И потому в мире появилось не только рождение, но и конец дыхания – то, что люди назвали смертью. Но смерть – не враг.

Это просто выдох, который ещё не вернулся.

И потому тот, кто слышит Атмана в дыхании, начинает замечать: смерть не уносит, она вдыхает обратно. И вот, когда это знание впервые вспыхнуло в сердце одного юноши – сына Брахмана, чьё имя утерялось в песках веков, – мир содрогнулся. Он не испугался смерти, он захотел спросить её. Сколько людей уходили, не поняв, куда?

Сколько жизней прожито в страхе перед выдохом?

И вот однажды – мальчик, сын Брахмана, в чьих глазах спал огонь древнего знания, – решил дойти до самого конца дыхания и спросить: «Что там, за последней праной?»

Так началась великая беседа между жизнью и её тенью. Между дыханием и безмолвием.

Между сыном Брахмана и самим Ямой – хранителем предела. Говорят, в ту ночь он сидел в пранаяме, и дыхание его стало настолько тихим, что даже ветер не мог отличить вдох от выдоха.

И тогда Яма сам пришёл к нему – не как страшный бог, а как отражение того, что молчало в каждом живом существе.

– Ты звал меня, – сказал Яма.

– Я не звал, – ответил юноша, – я просто перестал дышать.

И вот ты – пришёл. Так началась Катха о Смерти и Дыхании, где смерть говорит голосом праны, а жизнь – голосом молчания. Внимай же читатель мой – Катхи, о древней мудрости, что зовутся – Упанишады.

КАТХА-УПАНИШАДА.

Дом Смерти.

Ночь в Индии – не такая, как у людей.

Она – как забытая мысль Бога, тихо опустившаяся на землю.

Всё живое спит, а только в сердце мальчика по имени Начикетас горит маленькое пламя – не от костра, не от лампы, а от вопроса, который не гаснет. Отец его, мудрец Ваджашравас, приносил жертву – коров, старых, сухих, уже без молока. И мальчик стоял рядом, смотрел, как тлеет дым, как жертвенные зерна шипят в огне. И вдруг будто кто-то прошептал ему – не человек, не Бог, не ветер – а время само: «Смотри, Начикетас, чем жертвует человек, когда боится отдать живое». И тогда мальчик – не удержался. Он подошёл к отцу, голосом прозрачным, как вода:

– Отец, кому отдашь меня?

Старик, не желая слышать, отмахнулся.

Но мальчик повторил – трижды.

А третье слово было сказано уже не ему, а самому Закону Вселенной, который слышит, когда спрашивают искренне.

Отец, раздражённый, сказал сгоряча:

– Тебя – Смерти!

И всё вокруг вдруг замерло.

Как будто мир услышал древнее имя, которого боятся даже Боги.

И Начикетас пошёл.

Не от страха – а потому, что слово было сказано, и слово есть путь.

Шёл он долго, сквозь сумрак миров, где звёзды висят, как лампы в забытых храмах.

Шёл между дыханием и сном, между прошлым и грядущим. А за ним тянулся след – не тени, а мысли, что родилась в нём: Что есть смерть, если я иду к ней и не исчезаю?

И вот он дошёл. Перед ним – Дом Смерти.

Ворота – не из железа, а из сна.

Ветер пах костром и лотосами, и воздух был густ, как ритуальный дым. Он вошёл – а там пусто. Яма, владыка Смерти, ушёл к Богам.

И мальчик сел у порога, как нищий у чужого дома. Так сидел он три дня и три ночи.

Солнце вставало и гасло, и даже птицы перестали петь – будто боялись вспугнуть его терпение. И тогда вернулся Яма.

И увидел мальчика, тихого, как мысль о бессмертии. И в голосе Смерти зазвучало удивление: – Кто осмелился ждать меня, когда даже Боги обходят стороной?

Ты ли, мальчик, не дрогнул, сидя у порога небытия? И началась их беседа – не о жизни и не о смерти, а о том, что глубже обеих.

Искушения Ямы.

Двери Дома Смерти раскрылись тихо, словно ветер распахнул страницу древней книги, и в проёме возник Яма.

Не чудовище, не мрак – нет.

Он был спокоен, как сама тень, что знает: всё под ней когда-то ляжет.

На лбу у него светилась тишина.

На губах – улыбка, в которой пряталось знание конца и начала.

Он взглянул на мальчика – и впервые за многие века в его сердце шевельнулось удивление. Потому что мальчик не трепетал, не кланялся, не просил жизни. Он просто сидел, сложив руки, словно медитировал на само ожидание. И тогда Яма сказал, голосом, в котором сквозило нечто древнее, как шум океана:

– Три ночи ты провёл в моём доме без хлеба, без сна, без страха.

Как жертва, что сгорает не во имя жизни, а ради истины.

Проси три дара, Начикетас, – и пусть смерть исполнит желание живого.