Юлия Славачевская – Солнце в армейских ботинках, или Идем дорогой трудной… (страница 4)

Что тут, черт возьми, происходит⁈ Отчаянно заколотилось сердце.

Когда при входе на мои баррикады в ответ на переговоры рации между нападающими завязалась перестрелка, я похолодела. Если свои стреляют в своих… свидетели обычно не выживают. Надо срочно уходить.

Угум, хороший вопрос. Главное, куда? За правильный ответ полцарства и сто тысяч кредитов. И поцелуй от лягушки. Лягушку обязуюсь поймать собственноручно. На Царине их миллионы, и все принца ждут, чтобы икру высиживал.

Прихватив заначенную в углу под одеялами небольшую сумку с медикаментами и станнер с двумя коробками зарядов, трясущимися руками я полезла в карманы: интересно, сколько еще осталось мин и ловушек?

Пощупала пальцами — мало. Катастрофически мало. Блин! Придется выбираться за добавкой в алхимические лаборатории Питера. Глядишь, там и оружие посерьезней электрошокера найдется.

Я на цыпочках, крадучись, ломанула к выходу. Путь к лабораториям здесь очень удобный и впридачу плохо освещенный, не то что в каморку стюарда. Да и не храню я в каморке ничего из особо интересного колюще–режущего и стреляющего.

Поначалу вроде все шло как надо: увязшие, как мухи в янтаре, в мононитях и пене мужики злыми глазами проследили за моим отбытием. Ни у кого не было возможности выстрелить. Зато взглядами они меня расчленили, испепелили и аккуратно смели в вакуумный совочек.

Я добежала до лабораторий, забралась подальше и начала сгребать добро в карманы из знакомых подписанных, приготовленных лично для меня коробочек и баночек. Крови в этих помещениях не увидела, койка Питера была не потревожена. Даже дышать как–то стало легче: вдруг его все–таки не убили?

Секунду подумав, задержалась. Взяла большие пластыри и, разувшись, подклеила на изгиб стопы по доброй столовой ложке разнообразных неактивированных ловушек и мин. Поелозила ногами и обулась. Подумала. Что еще?

На стопе рано или поздно при обыске гостинцы обнаружат. Куда еще можно спрятать опасные зернышки? Волосы… вот уж не в мои, длиной пару сантиметров. Во влагалище? — раздевание опасно и займет много времени, я останусь голой и беззащитной. И там легко найти, особенно если меня… В ухо? Опасно. Можно оглохнуть. О! Под ногти.

Одним движением выхватила из сумки бытовой удлинитель и на целый сантиметр удлинила себе ногти. Под них захватила бесцветных зернышек алхимических ловушек. Пшикнула спреем лака, чтобы приклеились. И, уже не стесняясь, сыпнула мини–мины во все карманы, банки с остатками закинула в сумку.

Да, я была неправа, что расслабилась. Привыкла рассчитывать на свою долбаную сигнализацию, а ее с самого начала вывели из строя электронным импульсом деструктора. Только этим я могу объяснить то, что проморгала неожиданный приход гостей. Правда, у меня есть ма–ленькое такое оправдание — не одна я. Целый корабль профессионалов нападение провтыкал.

— Прощай, полковник. Не буду грустить… — один десантник, пятясь, отступал спиной вперед, второй шел на него, наставив плазмоган. Фига се!

Дебило, кретино, идиото!

Я, не выдержав, спросила рослого зеркальношлемного дебила:

— С ума сошли, в алхимической лаборатории из плазмогана палить⁈

В итоге наивной дебилкой оказалась я. У этого затемненного кретиноида мозгов в башке не оказалось. Вовсе! Но зато выявился острый стрелятельный рефлекс! И он начал делать то, что именно я и не рекомендовала — ПАЛИТЬ!

Ага. В алхимической лаборатории.

Плазмой.

Даун!

И палил он в своего же. Прицельно так, с садистским удовольствием и радостью. Второй уже был ранен. Как сильно — не знаю, но шлем был разбит и лицо заливало кровью. Он дышал короткими рваными вдохами, словно у него было повреждено не только лицо.

— Ё–моё! — едва успела увернуться я от одного из падающих стеллажей и попала на линию огня.

— Куда? — прорычал раненый, отшвыривая меня со всей дури. Метко у него получилось. Прямо на оставшуюся целой стойку с реактивами, рядом с которыми мне Питер даже дышать запрещал. И я с ужасом увидела, как все эти колбочки, словно в замедленной съемке, падают на меня. Только и успела, что прикрыть руками лицо. Да толку оказалось мало.

И свет померк.

В кроваво–красной дымке боли я почувствовала, когда меня взялись переносить. Я колыхалась на мужском плече, придерживаемая твердой рукой. Мужские голоса сливались в одно невнятное жужжание. Говорили на архаичном ассаме, чей гортанный говор ни с чем не спутаешь:

— А Хаджи?

— Убит, но успел остальных предупредить.

— Рой?

— Тоже.

— А это кто?

— Парни, мы все ей жизнью обязаны, отряд Хью полностью сама обезвредила.

— Ну да! Врешь!

Нехороший смешок:

— Осталось их только добить, чтоб не мучались. Активируйте ее пальцем и сетчаткой пусковые устройства шаттлов. Предупреждаю, девушку не калечить, не бить! Она нам нужна живая.

— Почему она у тебя голая?

— Если обнаружат, что она из охраны, уничтожат немедленно, а она мне нужна.

— Йопт! Ты уверен? Ты точно уверен, что она…

— Более чем. Ты же знаешь, я не могу в этом ошибиться.

— Может, тогда спрячем?

— Она серьезно ранена. Своими силами не вылечим. Придется отдавать…

Укол в плечо — и окончательная тишина.

Не знаю, сколько я провела в беспамятстве. Помню только боль. Мое тело будто что–то выгрызало изнутри. Пыталось захватить и подчинить себе. Помню свои дикие беззвучные крики, потому что голос уже сорван. Помню стеклянный потолок над собой. Помню… боль. Много–много не отпускающей, не оставляющей ни на секунду боли.

И только жажда жизни и врожденное упрямство не давали мне сдохнуть. Я не могла сдаться и отпустить себя в бесконечный полет смерти. Никто не будет мне указывать — жить мне или умереть. Никто. И никогда!

И в какой–то момент боль отступила, устав сражаться за измученное тело, и наступил блаженный покой…

— Мама! — кричала маленькая черноволосая девочка, бросаясь в открытые объятия миниатюрной смуглой женщины. — Мама!

— Да, моя родная! — подняла ее на руки женщина. — Что–то случилось, мой светлый лучик?

— Мама, — надула пухлые губки девочка, — мне сказали, что у меня нет папы? Это правда? — посмотрела она пытливыми черными глазенками в лицо матери, обхватив его ладошками, не давая спрятать взгляд.

— Это неправда, золотце, — в таких же черных глазах блеснули слезы. — У всех есть папы… — Она замешкалась, но тихо сказала: — Просто твой отец не может жить здесь с нами, а я не могу быть там, с ним.

— Почему? — нахмурился ребенок, не понимая странную логику взрослых. — Он нас не любит?

— Любит, солнышко, — взъерошила черные кудряшки дочери женщина. — Очень любит. Но все очень сложно…

— Вы, взрослые, всегда такие сложные, — нахмурилась девочка, выворачиваясь из объятий матери. — Я пойду и надаю тумаков Тэду за то, что он мне врал! — и убежала. Но, остановившись на полдороге, повернулась и серьезно, совсем не по–детски сказала: — Скажи папе, что, если любишь, то живешь рядом с любимыми! Мужчина должен уметь быть рядом!

— Конечно, маленькая, — вытерла скатившуюся слезу женщина. — Это правильно. Но не тогда, когда мужчина… — она проглотила остаток фразы. Подняла глаза на ясное небо и с надрывом сказала: — Если ты меня слышишь, Ахаз, защити свою дочь!

— Очнись! — грубо трясли меня за плечо. Пощечина. Другая. — Хватит дрыхнуть! Все показатели уже в норме!

Опять гортанный ассам, причем грамотно и хорошо поставленный. Я брежу? Носителей этого редкого языка днем с огнем не сыскать, он почти мертвый и жив в пределах одной отсталой планеты. Для фонетики языка характерен сингармонизм. Ассамская фонетическая система состоит из восьми гласных, десяти дифтонгов и двадцати одного согласного. Для непривычного уха звучит довольно забавно и, чтобы на нем говорить, нужен хорошо подвешенный язык и музыкальный слух.

— Что? — не поняла я, вырываясь из красочного сна в малоприятную действительность. И повторила на уни: — Где я?

— Там, где надо, — заверил меня на универсальном мужчина в защитном скафандре, в который он был упакован с головы до ног. — Вставай, будем повязки снимать. Нужно определить, куда тебя отправлять. И что это там за странные наклейки на стопах? Мы не смогли понять их назначение.

Я аж передернулась. Скосила глаза, пошевелила ногой — медицинский лейкопластырь вроде на месте. Ногти с боезапасом тоже никто не ликвидировал. Не сочли мелкие прозрачные зернышки подозрительными? Аллилуйя!

Я выдала на одном дыхании:

— Лейкопластырь с зернышками геля для мозолей.

— А–а–а… — Мое сообщение их не заинтересовало.

— А планета хоть какая? — с трудом спустила не слушающиеся хозяйку ноги с кровати. — Или это тоже секрет?

— Поздравляю новоприбывших, Айт–древе! — злорадно хохотнул упакованный, нажимая кнопку и впуская нескольких мужчин, одетых в похожие скафандры. Он коротко кивнул им и сообщил на ассаме: — Сейчас я сниму повязки и можно будет определить, куда отправлять этот экземпляр. Сразу замечу — мутаций и отклонений от нормы не найдено. Все будет зависеть от того, затянулись ли без шрамов ее ожоги, поэтому предлагаю в концентрационный лагерь для перемещенных лиц, — выдавал он, пока я сидела оглушенная.

Вот это я попала!

Айт–древе — пустынная планета, где каждый глоток воды драгоценность. На полюсах залежи льда, но там, где можно жить, — резко континентальный климат. Песчаные пустыни, глинистые пустыни, каменистые пустыни, солончаковые пустыни… Когда–то на Ай–Древе текли реки и впадали в обширные озера, тут были леса, джунгли и саванны. Но постепенно климат планеты изменился. Реки ушли под землю, озера высохли. Осталась одна бесконечная пустыня. В итоге на поверхности днем пекло до пятидесяти градусов, так, что можно в песке варить кофе и запекать яйца, а ночью холодина вплоть до минусовой температуры.