Юлия Славачевская – Солнце в армейских ботинках, или Идем дорогой трудной… (страница 38)

Победил муж. Седоголовый повел себя так, будто это досадная случайность. Вторая игра продлилась полчаса. Третья — пятнадцать минут. Четвертая — десять. Пятая — три минуты и пять секунд (я специально засекала!).

От шестой партии старик отказался, сославшись на переутомление.

Разошлись соперники мирно: низко поклонились друг другу, как поединщики в единоборствах, не говоря ни единого слова. Вот только взмокший и растерзанный лисомордый выглядел на редкость обескураженно. Правда, седой гад быстро пришел в себя и широким жестом пригласил к столу:

— Прошу разделить со мной скудную трапезу.

Наконец–то нас все же допустили обедать (или ужинать, я по времени слегка запуталась). А там было столько всего вкусного, но… вот опять же странность, трогать это вкусное мне совсем не хотелось. Есть хотелось, но только не это. Один взгляд на эту еду порождал у меня брезгливость и отвращение.

— Что–то у меня аппетит пропал, — поделилась я своей проблемой с окружающими, отчаянно сигнализируя мужу глазами. — Пусть у меня будет разгрузочный день, правда?

— Если у вас диета, — довольно–таки невежливо сказал Гингем, наваливая себе на тарелку куски одуряюще вкусно пахнущего мяса, — то почему бы вам не посидеть на ней во–он в том углу, пока мужчины не разделят трапезу и не обсудят свои проблемы.

Ну и хорошо, ну и ладно. Ударим грубостью за грубость и ответим хамством на невежливость!

Но муж проявил умеренно выраженную дипломатичность.

— Ваши проблемы, — поправил его Ингвар, ни к чему не притрагиваясь. — У нас с вами общих проблем нет. И не может быть.

— Вот в этом ты глубоко ошибаешься, — убежденно заявил седовласый, наливая что–то золотистое из кувшина в стакан. Потом попробовал и подвинул его к моему мужу, словно демонстрируя, что на столе ничего не отравлено. — У нас очень много общего. И я тебе это докажу!

— Не получится, — убежденно заявил То–от, осторожно пригубив жидкость и довольно жмурясь. — Меня трудно убедить.

Через пару часов…

— Ты такой славный, — икнул Гингем, размахивая кувшином. — И твердых принципов! И хочется так глубоко вник… ик!… и просто хочется! Давай споем?

— У меня слуха нет, — вежливо отказался любимый, подпирая тяжелую голову рукой. — И вообще ничего нет. И почему у вас комбинезоны голубые?

— Потому что мне нравится голубой цвет! — стукнул кувшином о стол Гингем.

— Это–то понятно, — зло пробурчала я, кроша в пальцах кусочек хлеба. Я так и не смогла себя заставить съесть или выпить хоть что–нибудь за этим столом, хотя мужчины хлестали выпивку в два горла. — Ни одной бабы в округе. И не хочешь, а…

— Я не хочу! — заверил меня предводитель, старательно фокусируя на мне разъезжающиеся в разные стороны глаза. — И вообще, хоть бабам на мужской трапезе не место, но ваша троица очень даже ничего. Так что оставайтесь, дамы!

— Элли, — нахмурился любимый, изучая меня через дно стакана, — почему я в первый раз узнаю о существовании у тебя сестры–близнеца? Правда, вы совсем непохожи. Ты гораздо красивее!

— Вы чего пили? — с подозрением понюхала я стакан, с трудом отобрав его у мужа. Капнула себя на тыльную сторону ладони золотистый напиток и осторожно лизнула кончиком языка. Пожала плечами. — Вроде бы спиртным не пахнет? Тогда что за допинг вы залили в топку?

— О, это… ик! — признался Гингем, сползая под стол. — Всего лишь киртианская «Междусобойка». Только…ик! Для настоящих мужчин!

— Это видно, — заглянула я под стол. — Именно там, вероятно, кучкуются настоящие мужчины.

— Голубой — это цвет неба и свободы, — пробормотал седовласый, укладывая голову на руки и сладко засыпая. — А не то, что думают испорченные цивилизацией барышни, которых нельзя допускать на трапезы, потому они портят удовольствие взрослым людям! — И, выдав длинную тираду, тонко, с присвистом, захрапел.

Меня прорвало:

— А женщины, по–вашему, не люди?

Впрочем, вопрос остался риторическим, говорить было не с кем. Клиент дрых сном праведника.

Уже была глубокая ночь, светильники в комнате и внешние фонари на столбах автоматически пригасили свет, в окнах появились лучи второй луны. Вокруг было тихо, так тихо, словно поселок вымер. Я встревожилась и решила выглянуть наружу: эта странная тишина явно не к добру. Но тут зашевелился муж.

— Фу, какая гадость, — отодвинул от себя стакан Ингвар, трезвея на глазах. — Хорошо хоть он не проверял, сколько я выпил, а то бы заметил, что спит в луже.

— И что теперь? — возгордилась я мужем и его стойкостью. Не спиться в мужской кампании под хорошую закуску — это нужно иметь огромную силу воли и желание к победе.

— А теперь мы будем отсюда выбираться, — озвучил свои намерения То–от, вставая из–за стола.

И я с ним была целиком и полностью согласна. Но вот, к сожалению, не были согласны другие личности, нагло ворвавшиеся в трапезную и поставившие нас под прицел плазмоганов. Молча, но брутально.

— И чего вам всем так неймется? — удивилась я, оценивая обстановку. По всему выходило, что силы неравны — а, следовательно, открытое сопротивление бессмысленно.

— Элли, — осторожно сказал Ингвар, старательно загораживая меня собой, — я могу быть уверен, что ты не наделаешь глупостей?

— Смотря что понимать под глупостями, — заверила я его. — Если они не совпадают с моим определением, то обязательно наделаю. Или они наделают, — мотнула я головой в сторону молчаливых нападавших.

Нам все так же безмолвно показали оружием в сторону выхода, и кто–то особо внимательный и заботливый вытащил из–под стола сладко спящего Гингема и присоединил к нам. Как ни странно, валяющихся без сознания недобитышей оставили почивать на прежнем месте: то ли побрезговали, то ли туши этих амбалов их не заинтересовали.

В общем, под конвоем осталась троица придурков, один из которых окончательный, но еще не понимающий этого, а двое оставшихся на пути к пониманию.

Сопротивляться мы не стали. Здравый смысл возобладал, поскольку быть укороченным на какую–то часть тела совсем не обозначало потерять вес. Скорее, это означало потерять жизнь.

Ну и повели нас в лучших традициях боевиков длинными гулкими коридорами в узилище. Правда, это традицию слегка нарушал болтающийся на плече у одно из напавших Гингем, громко храпящий и вспоминающий маму при любом удобном случае. Собственно говоря, это были разные мамы, но никто в его речь особо не углублялся.

Через несколько минут нас доставили в другой конец здания, за бронированную дверь, и распихали отдельно по маленьким клетушкам, отделенным от общего коридора лишь решеткой.

Муж было начал сопротивляться, отказываясь находиться в узилище без меня, но его почему–то не спросили, огрев по загривку плазмоганом, и нас все равно распихали отдельно. Но в соседние отсеки. Йен сразу возрадовался. О чем и оповестил захватчиков прочувствованной речью на эскойском языке, используемом всей галактикой исключительно для матерных характеристик объекта.

Мужа в благодарность за богатый словарный запас приковали за руки и за ноги титановыми наручниками к стене, жестко зафиксировав на железной решетке. Но он и там не успокоился, продолжая вырываться с риском вывихнуть себе суставы и порвать сухожилия.

— Напарник! — рявкнула я во всю мочь своих легких, остерегаясь, как бы эти самые характеристики не выбили ему вместе с зубами. — Веди себя прилично с этими дяденьками в голубых комбинезонах! У них явно неправильные установки!

Один из напавших повернулся ко мне и нахмурился, почесывая бровь оружием.

— А что я сказала? — ласково улыбнулась в ответ, пожимая плечами. — Если вы таким образом хотели с нами познакомиться, то было совсем не обязательно нас куда–то запирать.

Мне ничего не ответили, еще раз проверили замки, и все так же молча ушли по своим неведомым делам.

Зато пришли другие, в белых халатах, и притащили в камеру напротив бессознательного Лайона. Там его положили на стол, вызывающий нездоровые ассоциации со столом в прозекторской, и приковали к этому нехорошему столу конечности нашего сиятельного кандалами. После чего встали вокруг и плотоядно уставились на парня.

— Он несъедобный, — не удержалась я от замечания, внутренне ежась от предчувствия беды. — Мы проверяли. Слишком много экскрементов в характере и мусора в голове. Остальное не проверяла, — развела руками, когда белые халаты все, как один, подняли головы и посмотрели в мою сторону. — Брезгливая я.

— Элли, — рявкнул рядом Ингвар, — не провоцируй их! Пусть они этого лохматого и дальше изучают!

— Мне его жалко! — пояснила я мужу. — Ему больше всех всегда достается. В каждой бочке затычка! — И заткнулась, побоявшись, что навела мужиков на неправильные мысли.

— Ну–с, — прошел по коридору мимо нас еще один исследователь в белом халате с голубыми карманами, — и что тут у нас такое? — Он вошел в камеру и завис над Лайоном знаком вопроса, потеснив остальных.

— Если вы его спрашиваете, — никак не могла заткнуться я даже в целях самосохранения, — то он не ответит по двум причинам: чтобы говорить — нужно осознавать, что говоришь, а наш друган и в сознании ни черта не осознает!

— Зачем? Нам его сознание и не надо! — с огромным злорадством сообщил главнюк, вытаскивая из кармана пистолет для инъекций под дружное кивание остальных. — Его раса так долго издевалась надо всеми, что теперь настала наша очередь показать наследнику Айт–Древе — каково это быть подопытным! — и вкатил нашему Лайону полную порцию того, что было в пистолете. В шею. Ой, дура–ак! Надо знать, с кем связываешься.