Юлия Скоркина – Наследство (страница 9)
Подойдя к кромке леса, услышала Мавра, как со стороны деревни раздались крики и собачий лай.
Женщина резко остановилась и, опустив малышку на землю, достала из кармана небольшой пучок сухой травы. Чиркнув спичкой, подожгла его.
"Приходи, морока,
Да с любого бока,
Кольцами вейся, в очах ряби,
В ушах гуди, на любую тропку
Не давай пути".
Прошептала ведьма заклинание, потрясла пучком чадящим и, подхватив малышку, скрылась в темноте леса.
Убегая, слышала и голос Никодима, и обрывки немецких слов – только не боялась уже, что нагонят. Мавра своё дело крепко знала.
– Кто забрать дефчонка? Почему не кричать? – орал молодой фриц на Никодима.
– Не серчайте, господин офицер, – лебезил тот, – забрала девчонку местная знахарка. Она рядом живёт, на болотах. Как рассветёт, вмиг найдём и возвернём.
– Расстрелять дефчонкасо старуха, – горячился офицер, сдобренный крепкой выпивкой, уходя обратно в дом.
– Тьфу, ведьма проклятая, – в сердцах воскликнул полицай. – Под монастырь подвести захотела! И как я дал ей уйти? Ну, завтра устрою тебе!
Побубнив ещё какое-то время, Никодим со злобой метнул взгляд на место казни и тоже пошёл в дом.
***
– Ну что ты, моя лапонька, – успокаивала Мавра всхлипывающего ребёнка, смывая с её лица и рук кровь родителей.
"Ох ты, горе горькое, что ж делать-то теперь с тобой?" – бормотала себе под нос женщина.
Мавра потомственной ведьмой была. Их род из деревни на болота выгнали, когда самой Мавры ещё и в помине не было.Что мать, что бабка чёрными делами не брезговали, за что и были изгнаны.Да они не особо-то и расстраивались.
Люди их хоть на болота и сослали, а тропу-то к ним всё ж натаптывали. Они и за повитух, и за травниц, да и вообще от хворобы любой помочь могли. А то, что чёрные, так то ж по просьбе.На любой товар спрос есть. Кое-кто и за ворожбой к ним бегал.А кое-кого они и сами к себе зазывали, так сказать, для продолжения рода.
В отличие от бабки и матери, Мавра совсем нелюдимой была. Не ведал никто да не проверял, связывалась она с чёрной магией или нет. Крайне редко Мавра к людям выходила.
Те, кто помладше в деревне жил, так вообще не знали, что при болотах лесных ведьма обитает.
А из старожилов никто её не чурался – если с просьбой обращалась, шли на уступки. Знали, что с ведьмой ссориться – себе дороже.
Да к тому ж, как прознала Мавра, что в деревню немцы пришли, так вообще по ночам передвигаться начала по делам своим ведьмовским. Людям на глаза попадаться вовсе перестала.
А в этот раз шла она в один из домов на конце деревни. Давеча сговорилась с хозяйкой, заприметив у неё несколько чёрных куриц. Пучок перьев да пара яиц надобны ей были. Да только дойти не успела. Зацепился взгляд за малышку плачущую, без вины за вину осуждённую.
Дрогнуло сердце ведьмино, мимо дитя запуганного пройти не смогла.
Как отмывать девочку закончила, раздела Мавра малышку, напоила её отваром травяным да спать уложила. А сама рядом села: думать, что дальше делать придётся.
В том, что Никодим к ней со своими прихвостнями заявится, она не сомневалась.
Всю ночь думала, глаз не сомкнула, глядя, как маленькая Варвара во сне вскрикивает да плачет…
***
Наутро, охолонувшись водой колодезной, собрал Никодим тех, кто с ним немецкими прихвостнями заделались: Ваньку Косого и Митрофана.
Что тот, что другой по жизни гадёнышами были. Недолюбленные неудачники, сейчас, распрямив крылья, козыряли по деревне своей вседозволенностью.
– И девку, и ведьму надобно доставить в деревню. Немцы их судить будут, – басил Никодим, обращаясь к своим помощникам.
– А как же ведьму-то? – подал голос Ванька. – А ежели она чего супротив нас удумает?
– Чего она удумает? – отозвался Митрошка. – Чай, не добрый молодец она, сдюжим.
– Да не о том я, – продолжил Иван. – Ежели она дела колдовские применит.
Митрофан громко расхохотался.
– Слышь, Косой, ты, что ль, совсем допился? – ухмыльнулся он. – Какие дела колдовские? Баба она и есть баба! Подумаешь, в травах разбирается. За шкирку прихватить да хворостиной отстегать – вмиг станет шёлковой.
Ничего не ответил Ванька. Он рос в полной семье, в отличие от друга, которого одна мать растила, и помнил бабкины присказки о болотных ведьмах и их делах чёрных.
– Будя лясы точить, – подал голос Никодим, – топать пора.
Низкие серые облака цеплялись за верхушки деревьев. В лесу было сумрачно и хмуро.
Трое мужчин шли по тропинке друг за другом.
– Никодим, зря мы здесь пошли, – начал Иван.
– Какая, к чёрту, разница? – буркнул полицай.
– Впереди могильник будет. Нужно было в обход идти, – словно пояснял Ванька.
– Эко ты, Косой, название дал громкое – могильник! – мерзко хохотнул Митрошка. – Ну вырыли яму, ну сбросили сюда мертвяков, кто супротив власти новой попёр. Так сколько ещё этих ям будет?
– Я смотрю, ты, Митрофан, на всё своё мнение имеешь, – злобно осклабился Иван.
– А я смотрю, что ты, Ваня, будто чистеньким перед всеми остаться хочешь! – выдал Никодим, остановившись и вперив хмурый взгляд в Ивана. – То ты ведьму испужался, теперь вот мимо мёртвых идти не хочешь. Думаешь, за тебя дела сделаем, а ты на опушке отсидишься?! Нет уж, впрягся, так иди до конца.
Ванька вжал голову в плечи и обиженно засопел. Дальше пошли молча…
***
Рано поутру проснулась Варя и лежит молча. Рассматривает жилище незнакомое. С осторожностью на Мавру поглядывает.
– Мама, – тихонько произнесла девочка, вспомнив вчерашний вечер, и вновь заревела.
Женщина подошла к ребёнку и легонько приобняла.
– Нету мамки, – тихо сказала она и поцеловала малышку в макушку. – Ох, мало дело твоё, да оно и к лучшему, – бормотала себе под нос ведьма, скручивая в тугой пучок сухую траву.
Поднесла к свече горящей. Повалил дым густой, белый, зачадил всю комнату. Девочка пару раз вдохнула и опять на постель повалилась, словно без чувств.
Подошла Мавра к ребёнку, руку ей на лоб положила и шепчет:
"Имена, голоса, касания,
Всё, что память хранила в сознании,
В сундуках своих, что сокрыла,
Судьбы прошлого – всё позабыла".
– Может, и не права я, – поговорила Мавра вслух, на девочку глядя, – но о родителях помнить не будешь. Нужна ли она, такая память?!
И, отойдя от спящего ребёнка, настежь отворила дверь, чтоб запах травы оморочной выветрился.
Вышла женщина на крыльцо. Тишина в лесу, покой. Словно не доходят до избы Мавриной ветра злые, что по деревням да весям землю студят.
И вдруг напряглась она. Глаза сузила и в глубину леса взгляд вперила. Потом подняла лицо к небу и, шумно втянув воздух, словно волчица, учуявшая чужака, произнесла:
"Не отступился, значит?! Ну, смотри, Никодим, как бы не оказался мой приём пострашнее немецких плёток!"
***