Юлия Сидорова – По праву смерти (страница 1)

Юлия Сидорова

По праву смерти

Пустые глазницы уставились Еве в спину. Она не могла видеть, но всё же чувствовала этот враждебный слепой взгляд. Кто-то (или что-то?) наблюдало за ней. Волосы на затылке стояли дыбом, она отёрла о джинсы потные ладони и, наощупь ступая в темноте, принялась искать выход. Сколько это продолжалось? Ей казалось – целую вечность и ещё несколько мучительных минут. Вдруг пальцы ног нащупали холодный твёрдый предмет. Ева не решалась идти дальше. Включить фонарик – значит, выдать себя. Тот, кто прячется во мраке, непременно её схватит. Капли влаги уже струились по лицу, глаза щипало. Бесшумно, кончиками пальцев, она нащупала в кармане телефон. Выбора нет. Ещё секунда – густую ночь пронзил луч белого света.

У неё не осталось сил, чтобы закричать. Рот исказился в судороге, тело оцепенело. Ноги Евы упёрлись в горку причудливо сложенных тел. Изуродованных тел. Кровавые символы на лбу, ноги и руки, согнутые под неестественными углами… Он приближался к ней. Сейчас он её схватит. Голосовые связки наконец-то поддались, и она закричала. Чужим, не своим голосом. Голосом бездыханных тел.

Ева подскочила на кровати. За окном едва светало. Её подушка была мокрой от пота.

Ева

Из крючковатого носа участкового торчали рыжие волоски. Я не могла толком вникнуть в то, что он говорил – эта треклятая растительность жутко отвлекала. Знаете, как бывает: у человека на лице примостилась какая-нибудь малопривлекательная бородавка, и ты весь разговор старательно делаешь вид, что не обращаешь на неё внимание. По итогу из беседы в голове откладывается только: «Не вздумай смотреть на бородавку!»

– Как вы сказали? Больше восемнадцати лет никто не умирал? – до меня начал доходить смысл сказанных мужчиной слов.

И дёрнул же меня чёрт устроиться на практику в районную газету! «Это лучшая школа для журналиста» – твердили преподаватели. А я и послушала. Дура. Сейчас мои однокурсники сидели в прохладных городских редакциях с кондиционерами, кулерами и прочими наворотами, вечерами забуривались в какой-нибудь клуб и до тошноты напивались – всё как положено студентам после первого курса.

– Восемнадцать лет и чуть больше трёх месяцев, – уточнил участковый и горделиво приосанился, словно речь шла о его личной заслуге.

Меня отправили на задание, кажется, в самую захудалую деревушку, отделённую от остального мира полями, рекой, согрой и лесом – для надёжности. Самая натуральная дыра. Повод поначалу показался примечательным: в этой богом забытой деревне одна за другой пропали пять молодых девушек. Мои ровесницы. Практикантов на такие громкие дела обычно не отправляют, но все остальные сотрудники или ушли в отпуск, или тяпали огород, или были заняты ещё не пойми чем. Собственно, в штате и было-то не больше пяти человек. Главный редактор обречённо ткнул в меня пальцем на планёрке и я, радостная (ну хоть что-то интересное!), в припрыжку умчала на автобусную остановку. Полтора часа в душной развалюхе поубавили энтузиазма, а последующие события окончательно свели на «нет» надежды устроить приличное журналистское расследование.

Со слов участкового выходило, что девушки сами разбрелись, кто куда: уехали к подругам, пошли собирать травы в лесу и, вероятно, потерялись… «Поисковые работы, конечно, ведутся, но причин для паники нет» – ободряюще заключал представитель правопорядка. На мой закономерный вопрос – не рассматривает ли следствие версию серийных похищений маньяком – мужчина добродушно рассмеялся. «Сразу видно, что вы городская. Это у вас в городах одни маньяки да насильники. У нас всё тихо и мирно. Никаких тяжких, только мелкие кражи да разбойничество, и то нечасто. Вон, почитай, восемнадцать лет уже кладбище пустует, никто не помирает».

– Это официальная статистика? – верить ему на слово я, конечно же, не собиралась. Как только вернусь в редакцию, сразу же запрошу информацию.

– Ну а то ж! Из первых уст, так сказать! – по-прежнему нарочито бодро отрапортовал участковый.

Похоже, он держит меня за дурочку. Ни одной смерти за восемнадцать с лишним лет? Мы что, внезапно переместились в фантастический фильм с временной петлёй в центре сюжета? Если это так, актёрская игра участкового сильно хромает. Его показное дружелюбие и бодрость не внушают доверия.

– Разве в вашей деревне нет стариков, больных?

И потом, насколько я знаю, в маленьких деревушках истории из серии «придавило трактором» и «упахался насмерть» – не редкость. С чего это вдруг тут должно быть по-другому?

– Отчего ж, полно! Живут, глаза мозолят. Тошно уже! – притворно пожаловался мужчина и подмигнул. Но глаза его не улыбались. Что-то такое было в его взгляде, отчего хотелось немедленно выключить диктофон, вежливо попрощаться, сесть на автобус и уехать куда угодно, лишь бы подальше от него и этого взгляда.

Но уезжать было некуда, вернее – не на чем. Как и полагается отрезанным от остального мира деревушкам, связь с цивилизацией здесь обеспечивал дряхленький автобус, курсирующий от одного села к другому с периодичностью в шесть часов. А значит, ещё как минимум четыре часа мне предстоит наслаждаться местными живописными ландшафтами. Тут мне неожиданно пришла в голову гениальная идея, как отделаться от общества подозрительно оптимистичного участкового с глазами зверя, а заодно проверить правдивость его сладких речей.

– Я могу поговорить с кем-то из родственников или друзей пропавших девушек? Например, последней. Кажется, её зовут Алиса?

– Пожалуйста! – участковый чуть ли не подпрыгнул от восторга. – Я вас подвезу. Мать девушки устроит? Впрочем, вряд ли она скажет вам что-то новое. Алиса очень любит пешие походы, летом она часто выбирается на природу. Её поиски – вопрос времени…

«Конечно, конечно, продолжай заговаривать мне зубы. Мать пропавшего ребёнка вряд ли разделяет твой оптимизм» – мысленно злорадствовала я.

Сельскую дорогу с двух сторон ограждали ряды стройных домиков. Вполне приличных и опрятных. Я бы даже сказала – чересчур. Как будто их жители ежедневно проводили генеральную уборку не только внутри, но и снаружи, затирая Пемолюксом каждый квадратный сантиметр фасада.

Поток мыслей резко прервала серая тень, метнувшаяся со стороны идеально чистой ограды. У меня перехватило дыхание. Похоже, под колеса машины бросилось животное. Мы переехали кошку!

– Остановитесь! – перешла на крик я, видя безмятежное лицо участкового.

Он определённо не разделял моего беспокойства.

– Пожалуйста, – мужчина притормозил, сурово глядя исподлобья. До меня не сразу дошло, что кричать на участкового – так себе идея. Даже если он старательно изображает мистера приветливость, он всё равно остаётся участковым.

Я судорожно оглянулась, приготовившись увидеть окровавленный след скоропостижно скончавшегося зверя. Но этого не случилось. На месте происшествия преспокойно сидел толстый серый котяра. И смотрел прямо на меня. В его взгляде читалось: «А чего ты ожидала?»

Но как же так? Я ведь своими глазами видела, как толстяк скользнул под машину! Мне казалось, что я слышала хруст переломившихся костей, что левое колесо подскочило, наткнувшись на препятствие.

– Наверное, проскочил между колесами. Везунчик! – как ни в чём ни бывало пожал плечами участковый и снова нажал на газ.

«Всё хорошо, – подбадривала себя я, – кот, очевидно, в полном порядке». Но нервная система отказывалась подчиняться. По спине пробежал неприятный холодок. Теперь неестественно чистые домики навевали непонятную тревогу. До жути осмысленный взгляд кота, холодные глаза участкового, это место, вся эта деревушка… с ними что-то не так. Я поежилась, глядя на раскалённое солнце, бившее в лобовое стекло.

А чего ты ожидала?

Алиса

Говорят, люди чувствуют приближение смерти. Я ощущала её дыхание с тех пор, как себя помню.

В честь моего семилетия мама испекла большой морковный пирог с творожным кремом. В нашем доме не ели сладкого – мама всегда говорила, что моё тело должно быть «чистым». Поэтому вместо шоколадного именинного торта с разноцветными кремовыми пиками я довольствовалась тем, что есть. Помню то утро. Вместе с пирогом, напичканным свечами, мама принесла в кровать «добрые вести». Так она сказала. Моя жизнь не принадлежит мне. Мне дали её взаймы, попользоваться на время. Наступит день, и долг нужно будет отдать. Кажется, в тот момент я заплакала. «Не надо, милая, – мама утёрла мои слёзы краешком рукава своего халата, – Скоро ты поймёшь, что это великая честь. Я горжусь тобой». По её голосу и выражению лица я поняла, что она врёт. Это не честь и не гордость. Это проклятие. И мама отлично это знала.

Ещё говорят, дети быстро ко всему адаптируются. Что ж, это правда. Через несколько месяцев ночных кошмаров, в которых невидимое нечто высасывало мою душу через тонкую длинную трубочку, похожую на те, из которых счастливые дети в фильмах потягивают молочные коктейли, я приняла свою участь как данность и свой девятый день рождения встречала уже без слёз, на ярмарке. В летние выходные мы с мамой выезжали в районный центр и продавали травяные сборы. Это был наш главный источник дохода. Мать подрабатывала поварихой, а заодно и уборщицей в школе. Летом, когда школа закрывалась, мы усиленно заготавливали травы, чтобы подзаработать. Ещё у нас были три коровы, и мы сдавали молоко. Меня удивляло, что другие дети совсем не беспокоятся о том, на что будут покупать одежду к новому учебному году. Родители не посвящали их в свои финансовые проблемы. В нашей семье было по-другому. Наверное, потому что отец с нами не жил. Я ничего о нём не знала, кроме того, что он бросил нас почти сразу после того, как я родилась. Не хотелось думать, что я стала причиной их с мамой расставания, но других причин я придумать не могла.