Юлия Санникова – Самоучитель литературного мастерства (страница 22)

Аристотель в своем учебнике по беллетристике отводит драме центральное место. Драму препарирует Буало в «Искусстве поэзии». Гегель внимательно изучает драматическую форму в «Эстетике».

Драматический конфликт представляет собой борьбу между волей человека, его желаниями и реальностью, которая противостоит желаниям. Конфликт разрешается через действие. Драма изображает действие. Все предельно ясно, не так ли?

Так, да не так. Возникает вопрос, как произведение, состоящее целиком из разговоров, из реплик героев, может изображать действие? Разве беседующие между собой люди действуют?

Рассмотрим на простом примере. Человек идет по улице и замечает в витрине магазина огромный кремовый торт. Или шоколадный, или вафельный, не суть важно. Ему очень хочется заполучить торт, у него текут слюнки от бисквитного великолепия, но вот досада, в кармане пусто, а торт стоит денег, бесплатно кондитер его ни за что не отдаст. Желание пришло в конфликт с реальностью. Разрешить конфликт можно по-разному. Торт можно выкрасть, ночью, когда никого не будет, или прямо сейчас, пригрозив продавцу пистолетом. Можно попытаться договориться с владельцем кондитерской, пообещать принести деньги завтра, оставить в залог часы или тот же самый пистолет. Можно прибегнуть к шантажу или угрозам: «Отдай, а не то пожалеешь». Можно обменять на торт свой труд или какие-то услуги – пообещать позаниматься математикой с сыном-двоечником или вымыть машину продавца. И тому подобное. Неважно, какое из перечисленных выше решений выберет и предпримет любитель сладкого – все они являются действиями, которое в конечном итоге приведет к разрешению конфликта. Прохожий обретет вожделенный торт и сможет насладиться им в полной мере, либо не обретет, например, за угрозы пистолетом его схватит полиция и препроводит в участок, где ему будет уже не до тортов.

Конфликт в драме может принимать самые разные формы, быть простым и сложным, глобальным и внутриличностным. Человек видит торт и хочет купить его, в кошельке достаточно денег, но у него диабет и, если он съест, хоть кусочек, пострадает здоровье.

Но где же обещанное действие? А вот, взгляните, все на месте. Поведение персонажа, а вернее то, что он рассказывает о себе и есть действие, а вернее его словесное изображение. Все перечисленные выше способы обретения торта – это действия, которые человек может совершить или совершает. Персонажи драмы рассказывают, как они поступят или собираются поступать.

«Драматическое действие, – утверждает Н. Л. Лейдерман, – это всегда напряженная ситуация, когда человек не только осознает несовместимость своего счастья с течением жизни, но – главное – совершает выбор между покорством этому течению и утратой при этом своего «самостоянья» как личности или противостоянием суровой норме бытия ради сохранения своих личностных приоритетов (порой ценою полного разрыва с социумом – как Гамлет или Чацкий, а порой даже ценою собственной физической смерти, как софокловская Антигона или как подросток из пьесы Виктора Розова «Кабанчик», расплачивающийся собою за преступления отца)».

Драма динамична, история развивается быстро, автор наполняет событиями буквально каждую минуту – выдерживает ритм, не дает скучать читателю. Зритель увлеченно, затаив дыхание следит за происходящим на экране или сцене. То замирает от ужаса, то разражается громким смехом.

Драма часто просачивается в эпические жанры. Детективные романы – драма в чистом виде. В них, по заветам Аристотеля, соблюдается единство времени, места и действия, а герои, в те редкие моменты, когда не заняты поиском или сокрытием улик, в основном беседуют, т.е. действуют словом.

Основной структурный принцип драмы – диалогичность. Драма вся – один сплошной диалог, обмен репликами, разговор, обращение к зрителю, размышления вслух с самим собой. Литературные произведения, состоящие преимущественно из диалогов, с законченным действием, можно с полным правом относить к драме, как бы сами авторы их не называли – рассказом, повестью, поэмой или очерком.

Аналогом драмы в сфере нон-фикшн является интервью и отчасти ток-шоу.

И, поскольку основа драмы – диалог, логично, что умение составлять диалоги на заданную тему – это то, чему должен прежде всего обучится начинающий писатель или драматург. Об искусстве диалога подробно будет сказано ниже, здесь же остановимся на главных элементах драмы.

Драматург использует часть того же арсенала изобразительно-выразительных средств, что и автор прозы. Персонажи в драме, как и в романе, говорят литературным языком. Характер в пьесе раскрывается все с той же, если не с большей, полнотой, чем в эпопее или портретном очерке.

Преимущество драматических произведений в том, что автор не боится «пересолить». Чем больше театральности, эффекта, пафоса в речах – тем лучше. В пределах разумного, конечно. То, что в романе выглядит неуместно, гротескно и как-то наигранно, в пьесе пройдет на ура. В драме, по заверению Н. Буало, нужны «преувеличенные широкие линии, как в голосе, декламации, так и в жестах». Л. Толстой обвинял Шекспира в преувеличениях, на вкус автора «Анны Карениной» шекспировский «Король Лир» слишком гиперболизирован. Как в целом, так и в частностях. Пьеса полна анахронизмов, сюжет неряшлив, а герои действуют вопреки логике. Однако, кроме Толстого на пьесу Шекспира никто не жаловался, ни тогда, ни потом, ни теперь, поэтому частным мнением писателя, пусть и великого, можно пренебречь.

Толстой, конечно же, неправ. «Король Лир» прекрасен, какими преувеличенными не выглядели его страдания и каким наигранным не был бы его гнев. Старые романы, которыми зачитывалась Татьяна Ларина, нам сегодняшним кажутся претенциозными, неживыми и чересчур сладкими, но читатели конца XVIII века их просто обожали. А все потом, что таков закон драмы – преувеличивать все и вся, чувства, жесты, реплики.

Тем не менее, в XVIII веке драматурги всех мастей, словно ощутив грядущие слова Толстого, обратили взоры на мещанскую драму, не такую страстную, как драмы романтические. Мещанская драма вдохновила многих отечественных писателей XIX и ХХ столетий – А. Н. Островского, Чехова и Горького. Но несмотря на то, что авторы упирали на быт и максимальное правдоподобие, сюжетные, психологические и речевые преувеличения-гиперболы сохранялись. Посмотрите, как говорят герои в «Вишневом саде», сколько пафоса в их речах. Как, казалось бы, наигранно и ненатурально Гаев обращается к шкафу «Многоуважаемый шкаф…» и т.д. И, вопреки всему, пьеса – шедевр, никто не упрекнет Чехова в преувеличениях и неправдоподобии. Просто потому, что хорошо сделанная драма ощутимо меняет восприятие действительности, заставляет верить, что все происходило именно так, а не иначе.

Р. Чандлер критиковал Агату Кристи, Дороти Сэйерс и других писателей детективов, которые, как мы выяснили, есть драмы практически в чистом виде, за чудовищную несообразность и неправдоподобие: «У Дороти Сейерс есть роман, где человека ночью, одного в доме, убивает хитрое механическое устройство, опуская на него тяжелый предмет. Уловка удается потому, что он всегда в одно и то же время включает радио и всегда наклоняется перед ним в одной и той же позе. Пару дюймов вправо или влево – и читатели вполне могли бы требовать деньги обратно. Такие авторы, грубо говоря, имеют Господа Бога у себя на побегушках. Убийца, который нуждается в таких подачках от Провидения, явно занимается не своим ремеслом. У Агаты Кристи есть роман с участием г-на Эркюля Пуаро, хитроумного бельгийца, изъясняющегося на французском языке из школьного учебника. Изрядно помучив свои «маленькие серые клеточки», то бишь пошевелив мозгами, он приходит к гениальному выводу, что коль скоро никто из пассажиров некоего экспресса не мог совершить убийство в одиночку, то, стало быть, они сделали это скопом, разбив всю процедуру на последовательность простейших операций – конвейерная сборка машинки для разбивания яиц! Задачка из тех, что ставит в тупик проницательнейшие умы. Зато безмозглый осел решает ее в два счета». Что тут возразить? Конечно, неправдоподобно, но тем не менее «Убийство в Восточном экспрессе» – произведение искусства, как и преувеличенный «Король Лир», как пафосный «Вишневый сад».

Начинающий писатель, упражняясь в драме, должен показать, как говорил бы человек (герой, персонаж) если ему нужно выразить все, что у него на уме максимально полно и доходчиво. Вот как отвечает Ромео (в переводе Д. Л. Михальского) на вопрос Бенволио, что за печаль гнетет его душу:

Причина этой горести – любовь.

Мне тяжело от собственных печалей,

И хочешь ты свою прибавить к ним,

Избыток их усилить состраданьем.

Любовь есть дым, поднявшийся от вздохов;

Она – огонь, сверкающий в глазах

Любовников; в тревоге, это – море,

Которое питают слезы их.

Что далее? То – хитрое безумье,

Желчь горькая, которая нас душит,

И сладость, что поддерживает нас.

Прощай.

Ромео раскладывает перед читателем сокровища своей души. Он мог ответить просто: грущу из-за неразделенной любви. Так он думает на тот момент. Вместо этого Ромео рассказывает, как тяжело переживает невзаимность – «мне тяжело от собственных печалей», отговаривает Бенволио от сострадания, просит не прибавлять свою печаль к его, ведь так ему будет еще горше – «И хочешь ты свою прибавить к ним, / Избыток их усилить состраданьем». Рассуждает, что любовь – явление эфемерное, которое в любой момент растает словно дым, и что влюбленный рад обманываться долгое время и питать ложные надежды, но что делать, такова жизнь – «Любовь есть дым, поднявшийся от вздохов и т.д…»