Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 31)

И пошло, пошло, пошло…[656]

Несомненно, общему ожиданию катастрофы немало способствовали действия правительства. Конечно, празднование юбилея не могло быть отменено вовсе, как это советовали некоторые доброжелатели: это означало бы, что власть признается в бессилии перед террористами. Тем не менее празднование прошло куда менее торжественно, чем требовалось для юбилея. Стараясь не дать повода для каких-либо выступлений молодежи, Александр II лично запретил любые торжественные речи в учебных заведениях, кроме проповедей[657]. Во избежание «пьяных» инцидентов не было в этот день обычной в «царские дни» раздачи водки[658], кабаки были открыты только после окончания торжественных обеден — во второй половине дня. Этот день в полной боевой готовности провели войска Петербургского гарнизона[659]. Столичной пожарной команде было запрещено выезжать дальше одной версты от городской черты; совершать такие выезды можно было лишь минимальным составом[660]. Были усилены караулы, осмотрены подвальные помещения, а дворникам было приказано запастись водой, фонарями и свечами[661]. Последний приказ немало поспособствовал нагнетанию паники, так как дворники в превратном виде сообщали жильцам домов распоряжения властей[662]. Военный министр Д.А. Милютин вечером 19 февраля, оценивая празднование юбилея, написал: «Полицейские меры были приняты с избытком; даже, кажется, пересолили»[663].

Результатом распространения слухов стала паника в Петербурге: горожане старались выехать из города в Царское Село, Павловск, деревню или вовсе за границу[664]. Корреспондент газеты «Страна» отмечал, что театры стали «пустоваты, оттого что есть много наивных людей, которые опасаются, что “вдруг театр взлетит на воздух”»[665]. Некоторые предприимчивые дельцы пытались заработать на общем страхе: по домам ходили страховые агенты, предлагавшие страховать жизнь и имущество на случай непредвиденных событий 19 февраля[666].

Губернские города также не избежали распространения паники: в них ожидались поджоги и волнения молодежи. Следует особо отметить, что сведения такого рода поступали на места от центральных властей, безусловно поддавшихся нараставшей в столице панике. Министр народного просвещения специальной телеграммой попечителям учебных округов распорядился принять меры для предотвращения готовящихся «социалистами» поджогов зданий учебных заведений[667]. Из Штаба войск Московского военного округа было приказано усилить надзор за казарменными и казенными помещениями — также на случай поджога[668]. Губернаторы усиливали надзор: кто-то «совершенно секретно», как воронежский губернатор, не придававший слухам особого значения, другие — вполне открыто. Например, в Пскове полиция была усилена нижними чинами местного гарнизона, а с наступлением сумерек город стали обходить вооруженные патрули[669]. В Казани проводилась масштабная проверка паспортов прислуги всех учебных заведений и ежедневно осматривались чердаки и подвалы зданий[670]. Неудивительно, что, реагируя на эти меры и на распространяемые в газетах и письмах из Петербурга слухи, население провинции также стало ожидать локальных катастроф. Попечитель Казанского учебного округа П.Д. Шестаков иронично описывал ожидание взрыва университета:

…с минуты на минуту ждали: «Вот сейчас раздастся треск — вот уже экзекутор подходит к попечителю и шепчет ему на ухо, конечно, об этом, — сейчас полетим на воздух!»… И пылкое воображение рисовало целую картину, правда, мало правдоподобную: «Как они [присутствовавшие на молебне в университете ученицы гимназии. — Ю.С.] через крышу вылетят на Воскресенскую улицу, как вокруг них соберется толпа, будут спрашивать их, как они сюда попали»[671].

Празднование юбилея прошло совершенно спокойно. После неудачного покушения на М.Т. Лорис-Меликова 20 февраля слухи о готовящихся террористических актах быстро пошли на спад. Их сменили толки о предстоящих реформах, даже введении конституции. Кроме того, вплоть до 1 марта 1881 года народовольцы явно не проявляли себя. О подготовке взрыва Каменного моста через Екатерининский канал летом 1880 года публике стало известно лишь год спустя, уже после смерти Александра II.

Новая, еще более масштабная волна слухов была спровоцирована цареубийством. Как и в случае со взрывом 5 февраля 1880 года, ходили толки, что полиция отовсюду получала предупреждения, но ими пренебрегла. Газеты сообщали о подметных письмах, предупреждавших о покушении на пути из манежа[672], известиях из Берлина[673], Вены, Цюриха и Женевы[674]. Особенно много предположений появилось, когда стало известно об осмотре сырной лавки Кобозева городским техником генералом Е.А. Мравинским накануне 1 марта. Выдвигались разные версии, почему генерал не обнаружил подкоп: от страха прослыть нелиберальным[675], оттого, что «злоумышленники» запугали его[676], или даже потому, что он был с ними в сговоре[677].

Ходили толки и о предупреждениях, имевших мистический характер. В газете «Улей» появилась заметка об огромном коршуне, свившем себе гнездо на крыше Зимнего дворца и подкидывавшем каждое утро под окно императорского кабинета мертвых голубей. Это было сочтено за дурное предзнаменование, так как повторяло историю, якобы случившуюся накануне смерти Николая I[678]. Вспоминали предсказание парижской цыганки (или митрополита Филарета), утверждавшее, что царь не переживет восьмого покушения[679]. Суеверные люди обращались к нумерологии: если переставить цифры в дате 1818 (год рождения Александра II), то получалось 1881 — год его смерти[680]. Л.А. Тихомиров в воспоминаниях записал следующее суеверие:

…если написать имена детей императора, то для всех них обнаруживалась угроза смерти:

Николай

Александр

Владимир

Алексей

Сергей

Прочтя акростихом сверху вниз — получаем «на вас», а снизу вверх «саван». То есть вместе «на вас — саван»[681].

Очевидно, о существовании у императора сына Павла предсказатели предпочитали забывать. Р. фон Пфейль вспоминал, что на разводе 1 марта офицеры обсуждали статью газеты «Кавказ», в которой рассказывалось о толковании турецким предсказателем Али Эфенди сна императора Александра II: «Ему приснилось две луны: одна красная, а другая обыкновенного цвета. Снотолкователь объяснил так, что между Россией и Турцией должна разыграться жесточайшая война. После нее в России возникнет революционное движение и через несколько месяцев император Александр II падет жертвою заговора»[682].

Слухи, ходившие в Петербурге, а затем разносившиеся по всей России, касались и вполне земных обстоятельств смерти императора. Большой интерес вызвал новый способ покушения при помощи метательных снарядов. До момента, когда стало известно, что их изобретателем является Н.И. Кибальчич, публика активно обсуждала вопрос их происхождения. Выдвигались версии ввоза из-за границы снарядов или их частей. Газета «Современные известия» утверждала, что снаряды сделаны в Амстердаме[683], в «Новом времени» писали, что в Амстердаме изготовлены только «сосуды для помещения взрывчатых веществ»[684]. Русские издания, ссылаясь на парижскую газету «Intransigeant», сообщали, что на пути из манежа императора ожидало множество людей с бомбами, так что «уйти ему от катастрофы было невозможно»[685].

Обнаружение мины на Малой Садовой улице 4 марта вызвало предположение, что подобные мины должны быть и в других местах Петербурга. Накануне погребальных церемоний по столице распространялись слухи о готовящихся взрывах под аркой Генерального штаба, под Казанским мостом[686], под главной водокачкой у Таврического дворца и под Тучковым мостом[687]. Наиболее вероятным местом для взрыва казалась Петропавловская крепость, а датой — погребение, назначенное на 15 марта. Из Ростова 10 марта пришла телеграмма о распространившемся там слухе о заложенных под крепость минах[688]. Газета «Молва» сообщала, что злоумышленники еще до 1 марта пытались снять в крепости мелочную лавку за две тысячи рублей[689]. В газетах также появились известия об аресте человека, переодетого придворным певчим, которого выследили по заявлению портного, получившего к 6 марта заказ от неизвестных людей на три траурных мундира певчих придворной капеллы. Передававшая этот слух газета «Голос» назвала его «вздорным», так как «число придворных певчих столь невелико, что появление самозванца в среде их было бы немедленно обнаружено»[690]. Между тем это сообщение не было беспочвенным. Из доклада М.Т. Лорис-Меликова от 8 марта выясняется, что

7 марта был арестован проникший в собор в певческом платье крестьянин Ярославской губернии. Расследование выяснило, что костюм он получил от певчего л. — гв. гренадерского полка, чтобы «увидеть печальную процессию и обряд соборного служения»[691].

Распространению слухов о заложенных минах способствовали власти, начавшие осматривать подвальные помещения и окапывать дворцы[692]. Особенно нагнетанию страхов способствовал назначенный 8 марта петербургским градоначальником Н.М. Баранов. Развив бурную деятельность по поимке социалистов, градоначальник нередко делился непроверенной информацией с посетителями великосветских гостиных. Так, А.В. Богданович записала в дневнике 15 апреля: «Баранов все врет. На днях рассказал Шувалову, адъютанту Владимира Александровича [вел. кн, — Ю.С.], что поймал 11 социалистов, хотевших взорвать пороховой погреб, а потом отперся от этой новости»[693]. Обращает на себя внимание также письмо К.П. Победоносцева Е.Ф. Тютчевой от 15 марта, в котором обер-прокурор сообщал, что Н.М. Баранов рассказал ему о готовящемся покушении: «…в четырех местах по дороге; в одном месте, на Невском, соберутся люди, переодетые извозчиками, с тем чтобы открыть перекрестные выстрелы»[694]. Начатые по инициативе градоначальника земляные работы вокруг дворцов (Зимнего, Мраморного и Аничкова) вызвали множество толков[695]. Среди прочего городская молва утверждала, что таким образом он мстит вел. кн. Константину Николаевичу[696]: канава рылась потому, что «будто бы из Мраморного дворца в Зимний был проведен провод для производства взрыва»[697].