Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 30)

Выстрел А.К. Соловьева и в особенности взрыв 19 ноября 1879 года привели к убеждению, что новое покушение на императора неизбежно, тем более что сами народовольцы в прокламации заявляли, что они не обескуражены неудачей под Москвой[628]. В середине декабря 1879 года в Брест-Литовске появился слух о том, что 4 декабря террористы осуществили новое покушение: злоумышленники убили стоявшего возле дворца часового и заменили его своим человеком, когда же император проходил мимо, «часовой выстрелил три раза, но не попал в Его Величество и, чтоб не быть схваченным, заколол себя кинжалом»[629]. Этот слух по содержанию своему являлся скорее наследием донародовольческого периода революционной борьбы: как место действия, так и способ (огнестрельное оружие) отсылают к покушению А.К. Соловьева, а не к произошедшему незадолго до того взрыву динамита под полотном железной дороги.

В это же время начинают распространяться слухи о готовящемся взрыве императорской резиденции. В подобных слухах, очевидно, была своя логика: Зимний дворец считался наиболее вероятной и в то же время невероятной (поскольку хорошо охранялся[630]) целью. То, что в слухах появлялся именно Зимний дворец, было тесно связано с другими расхожими представлениями о могуществе революционеров. Публицист князь В.П. Мещерский, в 1879–1881 годах близкий к наследнику престола, в воспоминаниях записал разговор с жандармским офицером, который уверял, что у «анархистов» есть агенты в III отделении и в петербургской полиции, и — как догадку — об их «гнездах» во дворце[631]. А.Н. Бенуа вспоминал слух, взволновавший его детское воображение, будто «невидимая рука» клала ежедневно на стол государя письмо с угрозой близкой «казни»[632].

Слухи о готовящемся взрыве Зимнего дворца, видимо, распространялись в Петербурге, азатем расходились по всей стране. Так, в начале февраля 1880 года, еще до известия о покушении 5 февраля, в г. Новоалександровске Ковенской губернии появились толки о подметных письмах, в которых сообщалось о намерении «злоумышленников» взорвать Зимний дворец. Расследование обнаружило, что распространителем слухов был прибывший 21 января из Петербурга мещанин Гжималовский[633]. Можно предполагать, что этот слух отчасти был связан с реально готовившимся покушением: публицист Н.С. Русанов, близкий к «Народной воле», но никогда не входивший в нее, в воспоминаниях утверждал, что он знал о готовящемся покушении С.Н. Халтурина[634]. Сейчас трудно сказать, сколько таких «знавших» было в Петербурге.

Гораздо больше на распространение слуха о взрыве императорской резиденции влияли иностранные газеты. 30 ноября (12 декабря) 1879 года берлинская «National Zeitung» поместила заметку о неудавшемся покушении в Зимнем дворце[635]. Во французской газете «La Lanterne»[636] 1 (13) февраля появились известия о нескольких попытках взорвать Зимний дворец, которые затем были перепечатаны в «National Zeitung» 3 (15) февраля. Газеты сообщали об аресте двух переодетых дворников, которые забрались в Зимний дворец с целью вложить порох в печи, одного переодетого крестьянина с пятью бутылками нитроглицерина, а также об оставленной перед дворцом телеге, нагруженной большим количеством пороха и динамита и с зажженным фитилем[637]. Русская печать обратила внимание на эти заметки только после взрыва в Зимнем дворце. Читатели тем не менее могли узнать такого рода сведения непосредственно из первоисточника. В январе 1880 года в г. Холмогоры появились слухи о подведенных под Зимний дворец минах. В ходе расследования выяснилось, что слухи через административноссыльного Владимирова попали в Холмогоры из Архангельска, в котором немецкие мещане почерпнули их из декабрьского номера немецкой газеты, получаемой местным пастором[638].

Перед самым взрывом берлинские газеты писали о злоумышленнике, проникнувшем во дворец под видом посланца от генерал-адъютанта И.В. Гурко, который был раскрыт «по недостаточности военной выправки»[639]. Похожий слух циркулировал в Пскове, только в нем преступник пытался выдать себя за самого И.В. Гурко. Он явился во дворец «с шестью молодыми людьми, одетыми казаками, составлявшими его конвой, и был узнан, и то случайно, когда уже находился в приемном зале»[640].

Распространение подобных известий привело к тому, что некоторые современники в воспоминаниях утверждали, что о готовящемся взрыве было известно и полиции, и обществу, а потому совершенно непонятно, как полиция не смогла предотвратить его. Офицер л. — гв. Преображенского полка Р. фон Пфейль в 1908 году в воспоминаниях подтверждал существование общего знания о готовящемся взрыве, приводя свое письмо к жене от 12 декабря 1879 года[641]. Сложно сказать, насколько верно утверждение мемуариста о «всеобщем» знании о готовящемся покушении. Возможно, на него повлияли широко распространившиеся уже после взрыва 5 февраля 1880 года известия о предупреждениях, якобы предшествовавших покушению. Так, в «Петербургском листке» 14 февраля было перепечатано сообщение «Pall Mall Gazette» о том, что уведомление о готовящемся взрыве было своевременно доставлено в Россию русским посольством в Лондоне. Там же сообщалось, со ссылкой на «Kolnische Zeitung», что германское правительство еще в декабре 1879 года уведомило петербургский кабинет о плане минирования петербургских улиц (Большой и Малой Морских и Миллионной)[642]. Русская печать цитировала венскую газету «Abendpost», которая сообщила, что подробный план Зимнего дворца был найден германской полицией у проживающего в Женеве князя П.А. Кропоткина[643].

Взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года, подтвердивший ходившие накануне толки, в свою очередь, привел к распространению слухов о готовящихся покушениях 19 февраля, день празднования двадцатипятилетия царствования Александра II. Очевидно, эта дата называлась в силу нескольких причин: во-первых, праздничные мероприятия, в которых император должен был участвовать, вынуждали его покинуть дворец и тем самым подвергнуть себя опасности в одном из тех людных мест, которые он должен был посетить, или во время переездов по городу. Во-вторых, в это время в публике уже утвердилось мнение, что террористы нуждаются в эффекте, так что покушение может быть направлено не только против императора, но вообще против толпы во время массовых гуляний. Наконец, 19 февраля само по себе было датой, на которой сосредоточились всеобщие ожидания: «народ» ждал «милости», т. е. передела земли, общество ожидало реформ[644]. Неудивительно, что эта дата казалась столь подходящей и для предсказываемой катастрофы.

Слухи о том, что «что-то» готовится именно к этому дню, появились еще до 5 февраля. В декабре 1879 года на постоялом дворе в Рославлевском уезде Смоленской губернии ехавший из Москвы Иосиф Быхтовия рассказывал окружающим о том, что «19 февраля сего года удивят всю Европу и что в Петербургском вокзале нашли мины»[645]. В Петербурге рабочий завода «Вулкан» Петр Петров в январе 1880 года говорил товарищам: «Неубили Государя теперь [19 ноября 1879 года. — Ю.С.], так убьют его 19 февраля»[646]. Московский генерал-губернатор с тревогой сообщал начальнику Московского жандармского губернского управления 15 февраля: «…в Москве упорно держится слух, что 19 февраля приготовляется что-то вроде Варфоломеевской ночи»[647].

В слухах назывались разные места Петербурга, где возможны покушения на императора. В первую очередь указывались те объекты, которые царь должен был посетить во время празднования: слух о взрыве Казанского собора «носился» в Вологде[648], Исаакиевского — в Костроме и Полтаве[649]. Также 19 февраля ожидались масштабные экспроприации денег. Когда один из служащих Государственного банка услышал подозрительный шум, были вызваны саперы, вырывшие вокруг банка несколько траншей[650].

Распространению паники способствовали анонимные записки с угрозами. В.В. Воейков, офицер л. — гв. уланского Ее Величества полка, вспоминал, как он получил письма, подписанные «Колпаков», с прокламациями и советом считать себя «в осадном положении»[651]. В ночь с 11 на 12 февраля была тревога в конногвардейских казармах также в связи с получением предупреждения по почте[652]. Письма с угрозами взорвать казармы близ Таврического дворца были доставлены в л. — гв. Преображенский полк и 8-й флотский экипаж[653]. По поводу такого рода угроз журналист «Санкт-Петербургских ведомостей» высказал предположение, что «добрая половина» их рассылалась «шутниками, которые находят безрассудную забаву в том, чтобы пугать и без того напуганную публику»[654].

Чем ближе было 19 февраля, тем больше распространялись слухи и тем масштабнее казалась ожидаемая катастрофа. В этот день предрекали «взрывы, пожары, беспорядки», «поджоги», «общий взрыв газовых труб»[655]. Фельетонист «Санкт-Петербургских ведомостей» иронично описывал распространение слухов:

Отрадная прогрессия геометрическая!

— Несомненно, общий взрыв должен был произойти 19 числа… […]

— Тогда же взорвут и Поцелуев мост.

— Тогда же подожгут город с четырех концов.

— И взорвут городской газовый резервуар.

— И взорвут городской водяной резервуар, зальют весь город.

— И строения разные взрывать будут…