Юлия Рыженкова – Русская фантастика 2017. Том 1 (страница 63)
И кстати, он был совершенно прав. Я поддержал:
– А ты помнишь, как во время катастрофы моментально сами собой закончились все эти «дебильные войнушки»?
– Ну да, как-то стало не за что воевать, – согласился безликий, и, помолчав, добавил самокритично: – А ведь я и сам, признаюсь, раньше считал астрономию совершенно никчемной наукой.
В обед мы услышали нарастающий рев мощного дизельного двигателя и треск деревьев. По меридиональной просеке медленно, хрустя кустами и завалами, полз вездеход. Видимо, заметив дым от костра, водитель повернул к нам. Махина (какая-то модификация ГАЗа-71) приблизилась, двигатель умолк. Вездеход с крыши до колес так облепился грязью, что непонятно было, какого он цвета, их часто делают оранжевыми, чтобы можно было заметить издалека или с вертолета. Правое лобовое стекло разбито. Из водительской двери поспешно вылез высокий человек, про таких говорят «представительной внешности», в фирменной робе нефтяника. Он сорвал противогаз, обнажив воспаленное лицо со слезящимися глазами.
– Доброго здоровьица. Дай, думаю, зайду «на дымок», это Чадреньга? – торопливо произнес он хриплым осипшим голосом.
– Нет, это Суронда, Чадреньга километрах в двадцати ниже.
Приехавший развернул топографическую карту.
– Ага, понятно. Я – Владимир Протасов, – заявил он так, как будто это нам о чем-то должно говорить.
– «Норд-Рашен гэс»? – припомнил безликий.
– Да, «Норд-Рашен ойл энд гэс», – поправил его приехавший.
Это был известный предприниматель, олигарх, разработчик Северо-Печорской нефтегазоносной провинции. Еще до катастрофы на своем частном самолете он с инспекцией прилетел из Москвы на Печору. А потом случилось то, что случилось. Аэродром оказался разрушен землетрясением. Местные вертолетчики ни за какие коврижки не полетели в Москву, деньги вообще оказались никому не нужны. У Протасова в Питере первая жена с детьми, в Москве вторая жена. И вот он едет по лесам и болотам, надеясь хоть куда-то попасть, хоть в Питер, хоть в Москву. Солярки запас большой, должно хватить.
– Хотел доехать за две-три недели, но еду уже два месяца, и конца не видать. Самое трудное – это реки, пока брод найдешь…
– Да не надо тебе никуда ехать. Оставайся здесь, – предложил я.
– Нет-нет, пообедаю и поеду. Надо ехать.
Вообще, олигарх производил впечатление не вполне вменяемого человека. Таких, впрочем, в последнее время развелось пруд пруди. Он говорил порывисто, озирался по сторонам, как будто кто-то за ним гонится, дышал громко и часто. Такое поведение у человека солидной внешности вызывало чувство какой-то особой жалости.
Обедали вместе. Протасов расщедрился строганиной, которую возил в морозильнике. Сам он ел ее сырой, отрезая мелкими ломтиками и подсаливая, а мы с безликим все-таки слегка поджарили, опасаясь за свои желудки. Говорили о погоде, наш гость рассказал об огромных лужах и залитых колеях по просекам. Потом речь зашла о том, как быстро и нелепо для планеты все закончилось, и ничего с этим не поделать. Когда вспомнили про науку, Протасов замахал руками:
– Что вы мне рассказываете про ваших ученых?! Им всем цена рупь сорок в базарный день. Сидят! – тысячи институтов! академии! доктора-профессора! Хоть бы один кто-нибудь нынешнюю ситуацию заранее рассмотрел и обдумал. А эти мыслители-философы? Тоннами макулатуры забили все библиотеки, а какой ответ у них есть на то, что сейчас происходит? Нету никакого. Все это, знаете, напоминает лиссабонское землетрясение восемнадцатого века. Как тогда дружно встрепенулись всякие горе-философы и горе-богословы, давай наперегонки осмысливать и примирять Бога с природным злом. Как будто раньше они не знали, что на свете землетрясения бывают.
– Раньше запроса не было, – возразил я.
– Запроса не было? – с хрипотцой взвизгнул Протасов и тут же повторил уже утвердительно: – Запроса не было. А нормальный мыслитель должен думать и безо всякого запроса. И объяснять все возможные катастрофы, даже если их вероятность ничтожно мала.
Я кивал, соглашаясь, возражать было незачем. Безликий молчал, будто о чем-то задумавшись.
Сразу после обеда, даже не отдохнув, Протасов засобирался.
– У меня тут полный чемодан растопки для костра, оставляю, – он вынул из вездехода довольно внушительный кейс.
Безликий вдруг заявил:
– Погоди чуток, – он зашел в свою палатку, повозился там какое-то время, потом вышел с охотничьим ружьем вертикалкой и пальнул в олигарха. Тот, схватившись за грудь, издал натужный стон и упал на колени, после чего медленно повалился набок.
После катастрофы принцип «Подохни ты сегодня, а я завтра» у многих стал доминирующим в поступках. Я это уже наблюдал, поэтому не особо удивился. Сейчас со второго ствола безликий выстрелит в меня. Если попадет в голову, то я мгновенно умру. Если в грудь, то поначалу будет нестерпимая жгучая боль, при которой лучше не шевелиться, потом чувства угаснут, и я умру. Если попадет в живот… нет, в живот лучше не надо. Страх смерти у меня (как, впрочем, и у многих) за последние месяцы стал маленьким-малюсеньким, уступив место полнейшему всеобъемлющему равнодушию.
Выстрел добавил звон в ушах к моей притупившейся головной боли. Тело Протасова лежало в грязи. Безликий собирал свои вещи, разбирал палатку. Загрузил все в вездеход.
– Поеду еще выше, – сказал он, – если предложу поехать со мной, ты, наверное, откажешься?
– Да, я откажусь, – ответил я, и почему-то захотелось спросить: – Зачем ты прячешь лицо?
– Я и мое лицо – это не одно и то же.
Какое-то время вездеход дергался то взад то вперед, потом медленно развернулся и уехал по той же просеке.
Человек с умилением вспоминает о любви, проклинает злодеев-полководцев. Сам при первой же возможности ничтоже сумняшеся палит в другого человека. Мной овладела какая-то озлобленная ненависть, какое-то отчаянное злорадство. Сдохнем скоро все – так нам, сволочам, и надо. Я даже рад! Имя скрывает, лицо скрывает, трус несчастный. Небось и в городе натворил кучу подвигов. И вино наверняка ворованное. Убежденный пацифист!
Вспомнился дурацкий анонимный стишок, приписываемый почему-то Николаю Некрасову:
Скоро-скоро весь наш шар земной будет брошен в геенну огненную «озлобленной рукой».
В городе не все, конечно, жили как пауки в банке. Были и обратные примеры. Один торговец в сентябре бесплатно раздал всем желающим свой громадный продовольственный склад. Специально для этого сидел там все дни с утра до вечера. Причем, чтобы не было давки, сначала оповестил своих соседей, друзей и родню. Пришедшим говорил, чтобы звали к нему своих соседей/друзей/родню и так далее. Во время раздачи сам следил за порядком, когда два каких-то психа устроили крик и драку, обоих вытолкал взашей пустыми, не стал разбираться, кто виноват. А когда склад был уже пуст, спохватился, что себе так ничего и не оставил.
На «Хантере» я отвез труп олигарха до ближайшего разлома и, свалив в хлюпающую грязными ручейками расселину, забросал ослизшими комьями земли. Заодно на приборной панели глянул температуру воздуха – 29 градусов.
Вечером жара спала. Сильных толчков днем не было, временами чувствовалась лишь легкая дрожь, на которую уже не обращаешь внимания.
Кейс был битком забит всякими бумагами. Тут были: договор синдицированного целевого кредитования с Газпромбанком и ЮниКредит банком, лизинговые договоры на восемь седельных тягачей марки «КамАЗ», какой-то испещренный цифрами документ на немецком языке с логотипом банка Credit Suisse, контракт с Выксунским металлургическим заводом на поставку труб большого диаметра и еще куча других бумаг. Но в основном была наличность – более ста пачек пятитысячных купюр и несколько пачек тысячных, всего около семидесяти миллионов рублей, четыре пачки купюр в сто евро.
Я разорвал одну пачку и швырнул деньги вверх – салют устроил. Купюры разлетелись, кружась, во все стороны, попадали в грязь, в огонь, на тент, на истоптанный мох.
Безликий бы просто так не вернулся, значит, что-то произошло. Когда я увидел приближающийся вездеход, во мне будто затеплился маленький огонек. Неужели? Да нет, не может быть. Вездеход остановился, и безликий, не глуша мотор, выскочил из кабины и как полоумный восторженно заорал:
– Назад! Назад! Мы возвращаемся назад! Что я говорил! Я знал! Знал, что это будет! Вот, слушай, сегодня все утро передают.
По радио какой-то непрофессиональный диктор, запинаясь, говоря «э» и «ну» и делая большие паузы, передавал сообщение, что Земля согласно наблюдениям отдаляется от Солнца и возвращается на свою орбиту, понадобится около трех недель наблюдений, чтобы сделать окончательные выводы. Я как будто в отупелом оцепенении смотрел вокруг: на пни, торчащие из мха и черничника, на завалы деревьев в отдалении, на низенький тентовый навес, натянутый на вколоченных кольях, на изуродованный толчками, перерезанный оврагами лес, видимый за кромкой слуды, на покрытую порванным целлофаном кучу дров, и вдруг слезы хлынули ручьями, и я заревел как белуга. Три месяца какого-то бреда. Каждую ночь снится спокойная прежняя жизнь, будто ты дома чем-то занимаешься или на работе. Просыпаешься и думаешь: зачем ты проснулся?