Юлия Рудышина – Кащеева наука (СИ) (страница 8)
Диво дивное, что все так смешалось.
Пока я так стояла, ландыш осыпался, поползли побеги по траве, и ко мне они протянулись, но тоже трухой на землю легли, не добрались. Наверное, и хорошо — не хватало в зеленой сети травянистой запутаться, кто знает, что здесь за нрав у растений? Уволокут еще в какую нору али подземье, вовек не выберусь.
— А ты меньше глазей на диковинки, так, может, и вернешься в Явь. — Куколка обернулась, гневно глянув на меня. — Здесь все так — рядом с зимою лето ходит, шагнешь в сторону, еще и снег можно увидать.
— Как я попала сюда? — повторила я свой вопрос, поспешив вслед за куколкой.
Она хмыкнула недовольно:
— Обычно хозяйка моя так волшебников проверяет, тех, кто возмечтал науку проходить под ее крылом. Ежели б не прыгнула ты за мной в зеркало, ежели б испугалась — в тот же миг вылетела бы из терема школы чародейской. И дорогу бы назад забыла. А ты смелая оказалась. Хотя по виду так и не скажешь — костями гремишь, бледная, хиленькая. Да только мы с хозяйкой знаем — сила — она не только в теле дородном да мышцах каменных, сила — она в сердце, в душе. Только внутренней своей силой не все могут управлять — вот как ты. Для того и создала Василиса недавно новую чудесинку при школе, для обучения светлому волшебству и целительству — раньше-то таких, как ты, ворожей, особо не учили, ведьмы сами силу передавали, и самоучками были знахарки… но все то пустые балачки, коли примут в науку, сама все и узнаешь. Мое дело — тебя в хоромы вернуть Василисины. Может, и не определят тебя к светлым? Кто знает?.. Ты навьей тропой пройдешь, покажешь себя, справишься с мороком, так и к Кащею можешь отправляться, у царя навьего сейчас недобор, а он и так в наставники идти едва согласился…
Я больше куклу не спрашивала ни о чем, да и не до того стало — идти все тяжелее было, то корни из земли взметывались, хлыстами били по тропе, норовили за ноги схватить, то паутина — толстая и крепкая, как скрученные меж собой шелковые нити, — не пускала вперед.
Но спутница моя все шептала что-то, видать, слова заговоренные. И падала кусками белесыми паутина, и, сворачиваясь, прятались под землю корни…
И снова брела я вслед за махонькой куколкой, боясь потерять ее из виду — что делать, если случится такое, боялась даже представить. Оставаться в этой чаще, пронизанной страхом и трепетом перед беззвездной навьей ночью, жуть как не хотелось, да и дышать вскоре тяжело стало — казалось, воздух пропитан горечью полыни и аира.
Но даже если бы спросила я себя, откуда степная трава посреди дикой чащи, не было бы на то ответа.
Вскорости болотный дух смрадный понесся по ветру, показалось, ряска где-то рядом зацвела или лилии водяные. Вскоре к болоту и вышли — кочки торчали из грязной воды, белели мелкие цветы, названия которых я не знала, в мире людей такие и не растут. Похожи на звездочки, упавшие с небес, с алыми прожилками — будто кровавыми росчерками помечены их лепестки. Повернулись головки цветов ко мне, а внутри их — глаза. Жутко стало, моторошно, а цветы смотрят на меня и словно бы примечают все, запоминают…
— Это Навь сама на тебя глядит… — сказала куколка, остановившись перед болотом. — Но рядом со мной не бойся, не утащит. Но я есть хочу, Аленушка. Иначе не дойдем. Напои-накорми меня…
И без сил куколка опустилась на землю, а после застыла, словно бы была обычной, тряпичной, будто и не ходила только что и не разговаривала. Глазенки окаменели, отражая свет огромной круглой луны, нависшей над болотом, и все вокруг показалось мне залитым серебром.
Накормить? Но чем? И я застыла, будто бы все окаменело во мне. Пошевелилась, протянув руку к своей тряпичной спутнице, — и болью в суставах все отзывается, каждое движение стреляет, словно кто иголками кожу колет изнутри. Но что-то делать нужно, нельзя сидеть сиднем, так оплетут меня травы, утянут в трясину — вот уже побеги змеятся какие-то, слизь на них, грязь болотная, мерзко так, противно. Кажется, черви навьи это прятались за камнями, осмелели, выползли… Во рту горечь появилась, слюна стала тягучая, липкая. Я сплюнула, а привкус этот пакостный остался. Словно я волчьих ягод объелась.
Еда… нужно куколку накормить. Или хотя бы напоить. Но чем? Не водой же из болота? Ягоды тут тоже мертвы. Не зря куколка говорила, что остаться навеки в мире мертвых можно, если съешь что-то.
Но что здесь есть из мира людей?
И вздрогнула я, когда поняла — я здесь. Моя плоть и кровь здесь. И принадлежу я пока что миру Яви…
Кудреватая лилия, саранкой еще ее зовут, потянулась ко мне, зашевелились ее лепестки, будто бы крылья дивного мотылька. Цветок, что застоя воды не любит, — и на болоте… Вот уж диковинный мир. Заскользили вокруг тени, заплясали в хороводе диком, словно черти, анчутки проклятые, а я, не отрываясь, на куколку смотрела — все решиться не могла.
Но вот будто толкнуло меня что-то, и я поспешно к поясу прикоснулась — тканый он был, добротный, с медными пряжками, наверное, он меня и сберег в этих блужданиях, ведь сказывают, от нечистой силы хранит он, недаром в купальную ночь, за цветком охотясь да при гаданиях снимают его — ведь помощь темных сил нужна тогда человеку.
А при моей светлой ворожбе без пояса никак… На нем калита висела, в которой я хранила самое дорогое, что у меня было, — и игла, батюшкой еще сделанная, там была. Достав ее, я какое-то время с дрожью на нее глядела, но, когда шапочки саранки метнулись ко мне, целясь тычинками в лицо, вскрикнув, кольнула себя в указательный палец и бросилась к куколке.
Приложив ранку к разрезу ее рта, я придавила палец, чтобы тонкая рубиновая струйка попала в разрез тканевый. И тут же моя спутница вскочила — я от испуга едва не отпрыгнула, — схватила меня маленькими ладошками за палец и надоедливым комариком присосалась к крови. Больно не было — лишь чуть-чуть неприятно, и я стоически перенесла эти мгновения.
Вскоре куколка насытилась — личико ее выглядело жутковато, испачканное алыми росчерками, — и оторвалась от моего пальца, а я уже хотела было сорвать подорожник, что так удачно оказался перед глазами, но тут куколка вскрикнула:
— Не смей! Кровь свою не смей тут оставлять — иначе Навь тебя запомнит, вовек потом оглядываться будешь, как ночь на землю станет спускаться! За спиной мары стоять будут, и затхлый запах могильный изо рта твоего будет идти… проклята будешь мертвяками, проклята!
И так глазами завращала, что я от испуга палец в рот засунула, пытаясь слюной кровь затворить.
— Айда ужо отсюда, Бесталанная ты… — Куколка с земли поднялась, передник свой отряхнула от травинок и болото оглядела. — Нам иного пути нет, придется тут перебираться…
— А ты бывала здесь? Небось часто выводишь людей из Нави? — Я тоже поднялась, калиту завязала, поясок поправила, лапти свои оглядела — хоть бы выдержали они переход через болото.
— Ты первая будешь, — буркнула она, не оглядываясь. — Еще никого хозяйка моя не пыталась Навью проверить. Что в тебе такого особенного? Обычная девка, и силы в тебе мало… Но что-то узрела в тебе Василиса, коль приготовила такие испытания. И достойно должна ты пройти их — а я ужо помогу.
Голубика и клюква виднелись в зелени мхов, пушица и аир росли, морошка янтарными брызгами усыпала землю, но тут же и деревья огромные. Смешалось все в царстве Нави, непонятно было, где топь, а где торф поверху… Кочки, травой поросшие да ягодами, тут и там торчали, горбились, словно багники болотные, кои путников заманивают в трясину… Гнилушки светились мертвенно-синим светом, и блуждающие огоньки зависли в тумане, подмигивают, вьются дивными узорами в сумраке навьем — не один путник сгинул, отправившись за ними в надежде, что выведут. Мерцают они, то исчезают, то снова появляются. Из-за того, что на уровне руки человека огоньки эти появляются, у нас их свечками покойника называли.
Я болот не особо опасалась, хоть и пользовались они издревле славой дурной, нечистое все ж место — люди в трясине часто топнут, и смерть плохая, медленная да жуткая. Я к топям ходила ради растущих там грибов и ягод, трав лечебных, главное, приметы знать, подмечать все, уметь распознавать опасные места. Меня еще матушка учила по болоту ходить, хоть и мелкая была.
То и дело болотницы из-за рогозы выглядывали — волосы ветошью полощет на ветру, глаза огоньками проклятыми светятся, руки, словно кривые ветки сухие, тянутся ко мне, чуят живого человека навьи темные. У нас болотный дедко жил в трясине, прежде, сказывали, ему даже девушек отдавали — раз в семь годков жребий бросался среди незамужних девок. Но давно то было, в сказках только и осталось, но старухи говорили, что болотницы — это и есть те самые девчата, кои смерть не приняли, остались духами навьими бродить.
Видала я как-то царя болотного, но он быстро в тумане истаял, а так ничего особо страшного — сидел старичок-карлик с одним глазом, длинной бородой и кнутом в левой руке, дом у него под корягой, тиной да ряской опутан… Улитки да рыбья чешуя на бороде багника, водоросли бурые. Жуткий он.
И я шла по торфу, то и дело по сторонам оглядываясь — навьего багника встретить еще страшнее будет. Пни шевелились в сумраке, и болотная грязь противно чавкала под лаптями. Слышны были кряканье уток, бульканье тетерева, выпь кричала за зарослями ивняка молодого — видать, то болотник пытался обморочить, он стонал и хохотал, и огни бледно-синие все ближе и ближе мерцали.