Юлия Рудышина – Кащеева наука (СИ) (страница 26)

— Больно же! Куда тянешь! — ощерился он, и я разглядела острые клыки вместо зубов — волчьи, кажется.

— Прости… — Я тяжело вздохнула и поняла вдруг — люблю я его, дурака. Ну, или почти люблю. Но люблю или нет — потом разберусь, а Нави отдавать я его не намерена. Все, что угодно, сделаю, любые испытания пройду, а спасу царевича.

Даже если никогда он моим не станет.

Даже если для какой-нибудь царевны спасу.

А демонов-босоркунов прогоним. Главное, ночью его теперь крепко связывать, чтобы не бродил, людей не пугал да чтоб не навредил кому.

Иван же перестал хмуриться, вскочил, обнял меня, да так сдавил ручищами, что я едва не задохнулась. Но отчего-то лишь тепло по телу разлилось.

— Спаси меня, Аленушка…

— Спасу.

И тьма грозовая из его глаз схлынула, а я с радостью поняла, что могу вторую душу его прогонять. Одним своим прикосновением — пусть и не навсегда…

Наверное, это и есть любовь.

Глава 11

— Скажи, почему ты воды боишься? Русалки не во всех же местах шалят, да и не во всякий день… — Иван задумчиво покусывал травинку, и мне показалось, что клыки у него с прошлой ночи еще длинней выросли — после проклятой воды из колодца облик моего спутника менялся слишком уж быстро.

Я боялась однажды проснуться рядом со зверем диким или вовсе солнышка не увидеть — вдруг как разорвет, память потерявши, чувства свои за гранью оставив. Ведь тот, кто живет двумя жизнями, ничего не помнит о том времени, когда та, вторая душа им владеет. Сказывали, и такое бывало — тот, кто вторую душу подцепил, мог всю семью свою извести, и ни сном ни духом про то горевала первая душа вполне искренне, слезы лила да над костром погребальным али на могиле убивалась, а вторая смеялась да радовалась, что удалось всех провести. И когда правда открывалась, не мог человек с нею жить. Впрочем, человеком это чудище назвать можно с большой натяжкой.

Но не могла же я Ивана бросить, как-нибудь да расколдуем, найдем способ. Главное — верить.

— Долгая то история, про воду-то, да и скучная… да и сказывала тебе я уже — нельзя мне к речкам да родничкам, дочки водяного утащат. И нет преград им — в любой день морянки али озерницы, омутницы, кто угодно достанет. Их влечет моя тьма. Мое проклятие. Как будто метка на мне, горит огоньком дивным, зовет и манит водяную нечисть. Но привыкла я… — отмахнулась я, придвигаясь ближе к костру — ночь выдалась прохладная, и чуть в сторону от огня отсунешься, сразу остываешь, до дрожи холодно в лесу было. Но и с костром осторожно надо — как-то я чуть онучи свои не сожгла, догрелась.

Рыжей змейкой скользнула по моей груди коса, в бликах от огня лента кроваво-красной показалась, хотя была блеклой уже, выцвела на солнце. Вспомнилось, как Иван недавно говорил — купит мне много новых лент и косник с самоцветами. Как у Василисы. Даже лучше.

Зачем мне самоцветы? Все едино не дадут в жены взять простую крестьянку, пусть и даром колдовским обладающую. Куда мне в царицы!

— А мне вот любопытно. — Царевич нахмурился, через огонь на меня взглянув, — и показалось на миг, будто алое пламя диковинным цветком распустилось в его глазах. Что таит взгляд этот, за которым иная душа теперь прячется? Жуть таит навью? Или бездну бесконечную? Я боялась смотреть в глаза Ивану. Но я должна была ему верить. И потому смотрела. И улыбалась. И пыталась, чтобы улыбка моя искренней была да ласковой.

— Не любит меня нежить речная да озерная. — Я колени к груди притянула, обхватила их руками, ощутив, что озябла — и жар от огня не спасал. — Да и не за что им меня любить — предала я их мир подводный, да не своею волей. Меня батюшка обещался речному царю отдать — да только случайно вышло то, обменное я дитя, Ваня. Всего не знаю, отчего все так вышло — некому рассказать было… Знаю только, что нарушил он свое слово, за то и утянули его на дно реки. После того водяной к матушке зачастил — все ночами у мельницы воду мутил, проходу ей не было на берегу — ни полоскать, ни мельницей заниматься не могла она, утащил бы. Туманом приползал — я помню это, хоть и совсем несмышленышем была, — увещевал, звал, манил… Я помню, как увидала одной ночью его зеленые глаза — как ряска были они, как листья кувшинок, как заливной луг на рассвете… красивые глаза. Гибельные. Да только сам он жуткий — кожа сморщенная, перепончатые лапы, зубы черные. И запах гнилостный, болотный. Мулякой несет от него, илом. Мать и чабрец, и душицу, и полынь сушила да метелками развешивала везде — не спасло ее это. Однажды она с реки не вернулась, но как оказалась на берегу, я не знаю. Видать, обморочили ее… Вот тогда и забрала меня с мельницы дальняя родичка, обогрела сироту да строго-настрого запретила одной на берег ходить. Да мне и не одной боязно.

— Я тебя не отдам речному царю, — голос Ивана показался легким ветерком, шелестом листвы в ночной тишине, треском сучьев в костре.

Я промолчала, лишь теребила кончик косы, словно руки нужно было чем-то занять. А потом услышала вдалеке плеск — видать, в реку что-то упало или рыба играет, но отчего-то впервые за много времени не было мне жутко от такой близости текучей воды.

Я поверила — не отдаст меня царевич. Ни за что не отдаст.

После привала дальше отправились — лес густел, мрачнел, осины черные все чаще попадались, ели кривые. Откуда тропа взялась — я даже думать не хотела, мало ли какие чудища бродят здесь. Попадались следы трехпалых лап, копыт — и козлиных, и кабаньих, только цепочка следов больно странная была, словно животные эти на задних лапах ходили.

— Почитай добрались, вон за тем болотом должен начаться Приграничный лес, где Яга живет. — Куколка удобно устроилась на Ивановом плече.

В этот миг кусты куманики затряслись, и выкатился на тропу маленький зеленоволосый человечек. Вместо одежды на нем — листья да трава, в бороде сухоцвет, глаза — алым горят. Луговичок, что ль? Существа эти добрые, не балуют, и коль показаться решил, то не для того, чтобы сгубить путников, обычно о беде предупреждают они, из трясины вывести могут на чистое место, из гибельного ельника, из круга чародейского…

Встал старичок, отряхнулся, поклонился нам до земли. Мы в ответ тоже ладонями траву мазнули.

— Гой еси, молодец! Куда с чародейкой своею путь держишь?

Мне немного обидно сделалось, что меня дух лесной будто не замечает, но промолчала — нельзя сейчас норов показывать, еще заведет в топь моровую, вовек не выберемся.

— Ищу я путь к избушке на курьих ножках, вкруг коей черепа скалятся да кости белеют… Подскажешь, мил-человек? — елейно спросил Иван, пытаясь клыки свои не показывать да когти в кулачищах пряча. Рога вот только никуда не денешь — торчат из кудрей золотых, и поглядывает на них дух лесной, да только с улыбкой и без страха. Не боится, что ль, нелюдей проклятых?..

— А чаво это вы к бабке-то идете? — прищурился луговичок. — По своей воле к ней редко кто захаживает…

— Нам бы надобно…

И тут я поняла, что Иван, как на духу, все расскажет!.. Но разве ж можно говорить лесным духам, что в Яви живут, что мы Кащея освобождать идем?

— Нам передать весточку ей надобно, — влезла в разговор я, перебивая Ивана, — от сестры ее молодшей, Василисы Премудрой!

Дух недовольно на меня зыркнул — мол, чего это девка рот открыла, а я потупилась, пытаясь с Иваном взглядами не встречаться. Ему, видать, тоже не понравилось, что я встряла, этим вроде как его принижаю. Ну и пусть! Зато живы останемся, не заведут нас лесные духи ни в трясину, ни в овраг бездонный.

— Путь к ней — мимо болота лежит, — луговичок все ж указал дорогу, — да только не каждый пройдет мимо чаровницы нашей, песни ее любого с ума сведут, ясности ума лишат. Не один путник остался в этой топи… сами кости увидите. Коль не боитесь — идите!

И откатился клубочком в кусты куманики, будто и не было его.

— Айда к болоту, — Иван меня за руку взял, — не бойся, я зову чародейскому не поддамся.

— Не боюсь, только вот… — Я от нижней рубахи с резким треском оторвала кусок да и уши царевичу заткнула. — Для спокойствия.

— И за что ты этого дурака любишь, — пока Иван не слышал, сказала Гоня, которая до этого тихонечко сидела у него на плече да бездушною притворялась. — Какого жениха упустить можешь! Царицей Навьего царства была бы! В алмазном звездном венце восседала бы на троне подземья, все нелюди да нави, все колдуны да ведьмы темные под твоей рукой были бы. Богатства у Кащея несметные — столько злата и каменьев ни у одного царя нет. А сады его дивные?.. Деревья да цветы из камней выточены — малахиту да рубинов, искряных топазов, сердолику огненного, кварца розового, словно небо рассветное…

— Хватит! — перебила я куколку, резко перебросила косу за спину, рванулась вперед, палкой своей, кою еще заранее нашла, прощупывая траву, чтобы не провалиться в трясину.

— Пожалеешь еще, — донесся голос Гони мне вслед. — Коронами разбрасываться коли, так и кокошника не надеть!

Не пожалею. Пусть и вовек в девках останусь, косы не расплетя.

Я свой выбор сделала. Мне с ним и жить.

А почитай через сотню шагов открылась нашему взору дивная поляна с небольшим водоемом — ветви деревьев, что спускались к озерцу, перевиты были крупными белыми цветами, похожими на водяные лилии, и лентами шелковыми. А одна ветка — толстая, мощная — нависала над хрустальной водной гладью, и с нее спускались качели, сплетенные из ивовых прутьев. По ним вились лютики, плющ звездчатый, а на огромной кувшинке — с котел величиной — сидела та самая болотница, о которой нас луговичок упреждал.