Юлия Романова – Девушка в башне (страница 1)

Девушка в башне

Пролог. 1855 год

Скрипучие половицы под ногами камердинера Григория были единственным звуком, нарушавшим ночную тишину в поместье барона Каменева. Чуткий слух старого слуги ловил малейший шорох, а глаза внимательно осматривали каждый уголок, где еще могли мерцать забытые свечи. Каждая неосторожно оставленная без присмотра свеча, по мнению Григория, была недопустимой роскошью, расточительством барского добра, которое он должен был беречь.

Вдруг из глубины коридора, окутанного полумраком, вынырнула фигура. Это была Полина, служанка баронессы Каменевой, ее обычно оживленное лицо было омрачено тревогой. Она спешила навстречу Григорию.

- Григорий Прохорович! – выдохнула она, едва переводя дух. – Что делать, не знаю!

Камердинер остановился, его взгляд был спокоен, но внимателен.

- Что случилось, Полина? Чего вы, девки, опять натворили?

- Барыня Марья Генриховна, – зашептала Полина, – просили принести отвару, заснуть никак не могли. Я отнесла, постучала в дверь… и теперь они не отвечают. Дверь не открывают!

Смятение отразилось в ее глазах. Открывать дверь в господские комнаты без разрешения было равносильно смертному приговору, если барин узнает.

Полина, сжимая в руках кувшин с остывающим отваром, нерешительно повернулась к Григорию.

- Открывать мне дверь к барыне, али нет? Они ведь сами просили принести отвару-то. А он уже скоро совсем остынет, а они все не отвечают. Ведь ругаться будут.

Ее голос дрожал от волнения.

Григорий, чье лицо оставалось непроницаемой маской, ответил:

- Если не открывают, Полина, значит, на то есть причина. Может быть, Николай Иванович сейчас там. Уединились, всяко бывает, – его слова прозвучали с едва уловимой горечью. - Мы же не хотим попасть под барскую руку, верно?

Полина испуганно замотала головой, а потом фыркнула, наклонилась ближе к камердинеру, ее глаза сверкнули.

- Барин Николай Иваныч уединяются, то верно. Но только не с барыней. Если он и уединяется где-то, так это с той… которая наверху, у себя в комнатке. Небось, ее там ублажает, пока наша барыня страдают.

При упоминании Аглаи, женщины, чье присутствие в доме всегда вызывало у Григория неприятные ощущения, он поморщился. Его сжатые губы выразили скрытое раздражение. Отношения барина с этой женщиной были предметом частых пересудов среди слуг, а сам Григорий старался держаться от этого подальше, насколько было возможно.

Полина беспокойно заерзала, переступая с ноги на ногу, держа на подносе почти остывший отвар.

- Но там… тишина, Григорий Прохорович. Совсем ничего не слышно. Словно никого и нет. Может… может… барин что-то сделал…?

Эти слова заставили сердце камердинера сжаться. Хотя он и старался сохранять хладнокровие, мысль о возможном несчастье с барыней теперь не давала покоя.

- Чтоб у тебя язык отсох, Полина. Я сейчас отправлюсь к кабинету барина. Проверю, не задерживается ли он там, может, и спрошу у него.

Григорий направился по коридору, шаги его казались неестественно громкими в вечерней тишине. Он подошел к массивной двери кабинета, где барин проводил столь много времени за бумагами и делами. Глубоко вдохнув, Григорий постучал. Ответа не последовало. Помедлив мгновение, осторожно толкнул дверь и вошел в полумрак кабинета. Его голос, обычно ровный и уверенный, прозвучал тихо, с ноткой опаски:

- Барин? Простите великодушно, Николай Иванович. Я только свечи хотел проверить во избежание пожара.

В этом доме каждый слуга дрожал при одном лишь упоминании имени Каменева. Его гнев был страшен, а деспотичная натура не оставляла места для жалости. Но в ответ – лишь звенящая тишина.

Взгляд Григория скользнул по комнате, останавливаясь на подоконнике, где одинокая свеча отбрасывала дрожащий свет. Рядом, в глубоком кресле, повернутом к окну, виднелся темный силуэт. Старый слуга, не оставляя попыток, продолжал окликать своего хозяина, подходя ближе.

- Барин? Это я, Григорий. Я свечечки пришел проверить, – приближаясь, шептал он.

Сердце его билось быстрее, предчувствуя неладное. Когда он наконец оказался рядом и заглянул в лицо сидящего, из его груди вырвался крик. Свеча выпала из ослабевшей руки, погасла, погрузив комнату в густую тьму, а сам Григорий, судорожно крестясь, бросился прочь. Лицо, которое он увидел, навсегда отпечаталось в его памяти, став кошмаром, от которого он уже никогда не сможет избавиться.

Ослепленный ужасом, он вылетел из кабинета, подобно ветру, разносящему весть о несчастье. Его крики эхом отдавались в пустых коридорах, будя испуганных слуг. Первая, кто появился перед ним, была Полина, ее лицо было полно беспокойства.

- Полина, беги! Ищи ключи от комнаты барыни! – выпалил Григорий, не давая ей опомниться. – Открывай. И скажи ей… скажи, что с барином беда случилась.

Слова давались ему с трудом. Полина, бледная как полотно, кивнула и стремительно бросилась прочь. Вскоре к Григорию подбежали и другие слуги, их глаза наполнялись растерянностью и страхом.

- Танька, беги к детям! – распорядился Григорий, его голос уже обретал прежнюю твердость, несмотря на пережитый ужас. – Проверь, все ли в порядке. И передай мадемуазель, чтобы ни на минуту не оставляла их. А то мало ли что, не сносить нам головы.

Григорий, чье сознание неустанно металось между страхом и необходимостью действовать, не мог позволить себе оставить без внимания и ту самую часть барского дома.

- Машка, – распорядился Григорий, его голос стал тише, но не менее властным. – Ступай в комнаты наверху, где живет Аглая. Проверь, все ли с ней в порядке. Она там одна, в таком отдалении, и коль барина… коль беда случилась с ним, то и с ней что-то могло произойти. Или же она… Беги быстро, чего глаза вылупила, дура!

Его подозрения разрастались. Мысль о том, что убиты могли быть и барин, и его любовница, пронзила Григория ледяной иглой. Ой, барыня, что же вы натворили?

Машка, сглотнув, кивнула и, подняв подол платья, бросилась к узкой винтовой лестнице. Каждый шаг ее был наполнен тревогой. Полина, дрожащими руками, наконец, подала Григорию связку ключей. Камердинер, тяжело дыша, подошел к двери опочивальни баронессы и начал стучать, его удары звучали глухо и настойчиво. Вокруг собрались слуги, испуганно перешептываясь.

- Она совсем не отвечает, – прошептала одна из девушек.

- Неужто с ней и вправду что-то случилось? – вторил другой голос.

Внезапно из толпы донеслось тихое, леденящее душу предположение:

- А вдруг… вдруг она сама… не выдержав его жестокости…

Недосказанная мысль повисла в воздухе, вызывая новую волну страха.

Наконец, один из ключей повернулся в замке. Дверь со скрипом отворилась, пропуская внутрь Григория и Полину. Вошедшие застыли на пороге, объятые немым ужасом. Баронесса Каменева лежала на кровати, ее глаза были широко распахнуты, застыв в вечном выражении немого крика. Лицо ее было искажено маской невыразимого страха, словно она увидела что-то ужасное перед самой смертью.

В этот момент с нижнего этажа со стороны комнат, где жили барские дети, раздался страшный вопль отправленной проверить их Татьяны.

Глава 1. 18 Мая 2025 года

Участок, который приобрел Антон Лавров, лежал в стороне от шумной трассы, связывающей две столицы. Чтобы добраться до него, нужно было свернуть с асфальтированной дороги на грунтовую, петлявшую меж холмов через поселок Лужки, поля, лес, затем миновать брод через неширокую, но быструю речку и, наконец, углубиться в старый смешанный лес. Место было по-настоящему диким и красивым: бесконечная зелень, вспышки озерной глади в просветах между соснами, тишина, нарушаемая лишь криком птиц и шелестом листвы.

Восемнадцать гектаров земли хранили память о нескольких эпохах. В центре большого луга стояла усадьба. Некогда кремового цвета стены теперь были серыми от времени и влаги, штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку. Высокие окна смотрели в пустоту, словно слепые глаза. Крыша провалилась в нескольких местах, и сквозь дыры было видно небо. Со стороны еще угадывались остатки парка: запущенные аллеи, одичавшие кусты сирени, оплывшие террасы беседок. От былого великолепия не осталось ничего, кроме тени.

Во время революции последние хозяева бежали, бросив все. Дом опустел. Потом, в советское время, сюда пришла иная жизнь. Сначала в этих стенах разместили противотуберкулезный диспансер - «лечебницу для чахоточных». Затем, когда диспансер перевели, усадьбу отдали под пионерский лагерь. Тогда здесь снова зазвучали детские голоса, по вечерам горел костер, а по утрам было построение на линейке. Но и эта жизнь ушла. Лагерь закрыли, здание окончательно забросили. Дожди и морозы делали свое дело. Парк зарос крапивой и бурьяном, полы первого этажа завалило мусором и опавшими листьями, а в залах верхнего этажа гулял ветер.

Антон стоял перед этим наследием распада, засунув руки в карманы легкой ветровки. Он только что получил второе высшее - юридическое. Отец, выслушав его сбивчивые, но горячие объяснения, дал деньги на покупку. Не без сомнений, но дал. Возможно, увидел в сыне не просто желание избежать офисной клетки, а нечто большее - потребность создать, доказать.

Планы у Антона были большие, пусть и смутные. Он видел не руины, а объемы и пространства. Вот здесь, в этом крыле, можно сделать гостевые комнаты. Большая зала с высокими потолками могла бы стать рестораном для отдыхающих. Парк нужно расчистить, восстановить пруд, сделать мост через реку. Место было идеальным для того, что он задумал: тихого, эксклюзивного клуба или СПА-отеля для тех, кто устал от города. Он чувствовал потенциал этой земли, ее уединенную силу.