Юлия Резник – Вне подозрений (страница 3)

Садится рядом. Прямо на пол. Тянет в рот палец.

Ива бьет девушку по руке:

— Микробы!

И уже мне совсем другим голосом объясняет:

— Ее мажорчик местный приволок из деревни, а наигравшись, выставил без копейки на улицу.

— Все было немного не так! — вспыхивает девчонка.

Я смотрю на нее. Ничего себе, как интересно!

— Ну, в двадцать и такое, наверное, кажется проблемой. Боюсь предположить, что у других, — бормочу я, желая расположить к себе девочку и побольше из нее вытащить. Вдруг ей Ива или Максут предлагали решить проблему? Девица хоть и старше моих потерпевших, достаточно молода и красива, чтобы вызвать интерес сутенеров.

— А вы присоединяйтесь к нам — и узнаете. Мы как раз собираемся на новое заседание.

Я медленно поднимаю бровь. Ива со стоном закрывает глаза.

— Прекрасно… У нас, кажется, набралась мини-группа. Осталось лишь ввести абонемент.

Идея вступления в Клуб разбитых сердец кажется мне довольно бредовой. Тут я Иву понимаю. Одно дело — ввязаться в авантюру по пьянке, и совсем другое — разгребать её последствия. Но, как говорится, назвался груздем…

В итоге что? Я соглашаюсь посетить заседание Клуба разбитых сердец, проходящее в караоке! Кстати, этот шаг нисколько не помогает расследованию, зато там со мной случается еще один нервный срыв.

Срыв на глазах у четырех незнакомых мне толком женщин. Хозяйки клуба, ее администраторши — той самой Мариши, которую Ива взяла на работу, когда ее вытурил парень, а еще мамы хозяйки и, господи, прости, её бабушки.

На этот раз его (то есть нервный срыв) провоцируют грустные слова песни, которую бабуля Ивы выбирает для исполнения. Слезы текут, как из крана. С губ рвутся дурацкие всхлипы!

— Зуля… — окликает меня кто-то рядом.

— Извините… — выдыхаю я. — Не думала, что меня так накроет.

— Это нормально.

— Рыдать под караоке?

— Под «Старинные часы» многие рыдали, — спокойно говорит бабушка Ивы, представившаяся Кларой. Мне сложно поверить, что эта милая, острая на язык женщина может принимать участие в преступном сообществе. А вот то, что мама Ивы — патологоанатом, несколько настораживает. Среди бандитов такие связи ох как ценятся! Надо будет посмотреть, не мелькала ли она в наших сводках.

Мысли о работе отвлекают. Мне даже почти удается взять себя в руки, прежде чем все окончательно выходит из-под контроля.

— Он… всю жизнь занимался наукой, — выпаливаю вдруг, имея в виду, конечно же, мужа. — Фундаментальной. Знаете, что такое фундаментальная наука? Это та ее область, в которой отродясь не водилось денег. А я работала, — продолжаю, чуть задыхаясь. — Работала за двоих. За троих. За всех. Потому что двое детей. Потому что кто-то должен был зарабатывать. Двадцать лет брака. И что? Господи, какая-то аспирантка. Я его выгнала, конечно. В тот же день, хотя этот козел клялся-божился, что больше ни-ни… Но дети… По их мнению, это я все разрушила… — всхлипывая, вываливаю на бедных участниц Клуба все, что во мне скопилось

Позорище.

Потом под нытье о том, что из-за семьи и работы у меня даже подруг не осталось, выпиваю в одно лицо полбутылки хорошего брюта. И беру клятву с годящейся мне в дочки Мариши, что лучшей подругой мне станет она.

Когда же все расходятся, я зачем-то звоню Максуту и прошу меня поскорее забрать. А он какого-то черта приезжает! Но если вы думаете, что этим заканчивается мой позор, то где там... Дна я достигаю, когда, желая отомстить мужу, забираюсь в штаны к своему душке-тренеру.

Глава 4

Голова болит так, будто внутри черепа кто-то методично стучит молотком в убийственном драм-н-бейс ритме. Я не сразу открываю глаза. Потому что уже по одному этому ощущению понимаю: лишних движений лучше вообще не делать.

Во рту сухо. Язык как наждачка. Горло дерёт, словно я кричала всю ночь. Или пела.

Чёрт.

Пробую сглотнуть — бесполезно. Лишь ко всему начинает еще и подташнивать. Где-то в районе затылка пульсирует особенно яро. Я всё-таки открываю глаза.

Сначала вижу потолок. Я определенно проснулась не дома. На потолке сложная многоуровневая конструкция — у меня такого нет и в помине.

Чуть привстаю, опираясь на локоть. Так и есть. Комната эта мне совсем незнакома. Тяжёлые портьеры, ковёр с орнаментом. Много дерева. Тёплого, тёмного, будто пропитанного солнцем. На стене — что-то вроде резной панели. Или… панно ручной работы? Всё аккуратно. Дорого. И аутентично.

Кажется, я догадываюсь, в чьем это может быть стиле. Мир качается.

Так.

Спокойно.

Дышим. И пытаемся вспомнить, какого хрена со мной приключилось? Отличный план. Но память отчаянно сопротивляется.

Караоке. Вино. Разговоры. Ну, какой же стыд! Телефон в руке.

Максут.

Я замираю. Нет-нет-нет, пожалуйста, нет!

И в следующую секунду со стоном опускаю лицо в ладони.

Господи. Уж лучше бы со мной случилась полноценная амнезия. Я не хочу ничего вспоминать. Я не знаю, как буду смотреть в глаза этому мальчику. Насколько он младше меня? Лет на десять? Я что, на старости лет умом тронулась?

Медленно убираю руки от лица и снова оглядываюсь. Значит… вот где он живет... Интересно, тут часом нет катапульты? А лучше машины времени, чтобы открутить все назад.

С трудом шевеля руками, прохожусь по своей полудохлой тушке. Ну-у-у, я в трусах. И лифчике. Это обнадеживает. И задевает немного, да… Что-то глубоко скрытое во мне задевает. Побрезговал, значит?

Нет, конечно, в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если наоборот. Судорожно выдыхаю, ощущая дикий, невозможный какой-то стыд. И жалость… Что теперь придется искать нового тренера и спортзал, потому как вряд ли я смогу вернуться в свой старый как ни в чем не бывало.

Эх ты! Зульфия Рустамовна… Как же так?

Очень профессионально. Просто пять баллов.

Когда мои страдания достигают пика, в дверь негромко стучат.

Я вздрагиваю.

— Да, — сиплю, прочистив горло.

Голос звучит так, будто принадлежит не мне.

Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Максут.

Я автоматически отвожу взгляд — не готова пока на него смотреть — хоть убейте.

— Проснулись? — спокойно спрашивает он. Отчего-то перейдя на вы. Нет, он иногда и раньше путался, но сейчас это почему-то звучит как будто бы… нарочито. Ну, или я вижу то, чего нет.

— Да, — бурчу, осторожно спуская ноги с кровати. Пол холодный. Это приятно.

Он не заходит. Стоит в дверях, опершись плечом о косяк.

— Я тебе принес таблетку и воду.

Я, наконец, поднимаю на него взгляд. И тут же снова отвожу глаза — это пока слишком. Тем более что кое-кто, кажется, едва сдерживает улыбку. Прекрасно. Уж чего мне бы не хотелось — так это превратиться в посмешище.

— Спасибо.

Чтобы не сгореть со стыда, принимаюсь разглядывать открывающееся взору пространство. Мне странно обнаружить его таким, каково оно есть. Я почему-то думала, что в его квартире более минималистический интерьер. Здесь же много текстиля, ковров, но не безвкусных, а именно хороших, плотных, с рисунком, в котором чувствуется рука мастера. И настоящее дерево, не ламинат. И красивая, явно аутентичная керамика.

Что ж, похоже, у нас схожие вкусы. Сколько я вбухала, чтобы по всем правилам отреставрировать нашу родовую дачу? С облупленными наличниками, покосившимся крыльцом и историей, до которой никому, кроме меня, нет дела.

И ведь восстановила.

Каждую доску. Каждую балку. Искала мастеров, ездила по деревням, выкупала старую мебель, чтобы сохранить дом хотя бы приблизительно в том виде, в каком он находился при моих пращурах.

— Я прошу меня простить, Максут. Случилось непозволительное. Мне действительно жаль. Если ты не возражаешь, я приму душ и сразу же уеду.

— Тебе не за что извиняться. И не спеши. У меня выходной. У тебя, как я понимаю, тоже.

Так мы на ты или на вы?