Юлия Резник – Скрытые чувства (страница 35)
То, что мой ребенок ей совершенно не в радость – понятно. Как бы трудно мне ни было уложить этот факт в голове, и как бы больно он не бил по самолюбию. Я пытаюсь себя убедить, что мне некого винить в случившемся. Девочка молодая, мне нужно было спросить, чего она хочет, а не делать все на свой нос. Но что уж теперь, когда все случилось? Не избавляться же от ребенка? Моего, Ивана Князева, ребенка… Плоти от плоти моей.
Я не позволю. Даже если она захочет… На этот счет у её охраны даже имеются детальные инструкции. Сообщить мне, если…
– Иван Савельич!
– Да?
– Жанна Михайловна едет в больницу.
Я срываюсь с места в секунду. Мне везет. По насмешке судьбы эта самая больница находится буквально в паре кварталов от конторы. С мигалкой да на максимальной скорости добираемся за пару минут.
Я не знаю наверняка, но нисколько не сомневаюсь в том, что Жанна задумала. Подсознательно я давно понимал, к чему идет. Просто еще надеялся.
– Где? – рявкаю я.
– На второй этаж и направо.
Она сидит на металлическом стульчике и выглядит полумертвой. Это немного меня тормозит, но не слишком. Внутри что-то крошится, рушится, рвется. Мне так херово, что я вот-вот выблюю это дерьмо на неё. Чтобы и ей было так же плохо. Нет. Хуже…
Как она могла?
– Сейчас ты скажешь, что с ребенком все в порядке.
Жанна глядит на меня как кролик на удава и легонько кивает. Я поворачиваюсь и, не отпуская её руки, подталкиваю девчонку к выходу. Но в ту же секунду она теряет сознание. Я подхватываю ее в последний момент. Спускаюсь по ступеням, выхожу на улицу под любопытными взглядами зевак и осторожно усаживаю в машину. Жанна приходит в себя, когда я устраиваюсь рядом.
– Аборта не будет. Это понятно?
Жанна кивает. Ее черные бездонные глаза затапливают слезы. Но я даже им не верю. И потому сиплю:
– Не слышу!
– Понятно, – шепчет она. – Я не думаю, что когда-нибудь на это решилась бы.
Хорошо, если девочка сказала правду. Но ведь теперь мы этого никогда доподлинно не узнаем?
Смотрю на неё и понимаю, что… нет. Нельзя мне быть рядом с ней. Когда внутри ярость токами. Когда от одной только мысли о том, что она задумала, сносит все контроли. И хочется убивать. Нужно как-то дистанцироваться. Напомнить себе, что она слишком юная. И не может нести ответственность за то, что не выбирала для себя. Это я какого-то черта решил, будто готов к отцовству. И что любая женщина будет счастлива мне родить.
Я ошибся.
И это такое нехреновое потрясение… Еще одно. В череде многих.
– Если ты не готова быть матерью, можешь родить и оставить ребенка мне. Я тебя ни к чему не принуждаю.
Жанна смотрит на меня, будто в первый раз видит.
– Нет. Я так не смогу. Ты что?
Тру виски. Мне нужно решить, как организовать за ней наблюдение так, чтобы свести на нет попытки членовредительства. Я должен понять, насколько сильно ее желание избавиться от ребенка.
– Первую беременность прерывать чрезвычайно опасно.
– Я не собираюсь ее прерывать! – кричит Жанна сквозь слезы. – Я не собираюсь ее прерывать, я просто… Запуталась. Понимаешь? Я не была готова!
Жанна плачет. Я веду пальцами по ее щеке. Я узнал все, что требовалось. Больше давить не стоит. Как я и думал, она просто испугалась. Это понятно. Наверное, понятно… Да.
– Ну, все-все. Не плачь.
– Я просто запуталась. Запуталась. И все…
– Ничего… Ничего. Теперь все будет хорошо.
Я обнимаю девочку. Она без всяких раздумий бросается мне в объятья. И горько плачет, орошая слезами мою рубашку. Может, не все так плохо. Может, нам еще удастся залатать дыры и сохранить, скрепить там, где пошатнулось. Все дело в депрессии, так? Она просто не ведала, что творила. Или…
Наверное, это «или» теперь со мной навсегда. И есть только один способ выяснить правду, минуя Деева. Та сучка, кажется, Марго?
– Куда мы едем?
– В больницу. Тебя осмотрит нормальный врач.
– Зачем?
– Чтобы убедиться, что с тобой и с малышом все хорошо. Ты очень сильно переволновалась. Это может… повлиять.
Наверное, понимая, что спорить со мной бесполезно, Жанна соглашается. Нас принимают сразу же. Тщательное обследование показывает, что, несмотря на последние события, ребенок в порядке. У Жанны легкий гипертонус, который, по заверению врачей, бывает едва ли не у каждой беременной. Нам выписывают какие-то таблетки и отправляют восвояси. В тот день я, как ответственный семьянин, возвращаюсь домой вместе с Жанной. Она так измучена, что тут же ложится спать. А я еще долго брожу по дому, гадая, как нам быть дальше.
И, признаться, дело тут не только в Жанне. Дело во мне. Понимая, что на моих чувствах сыграли, я невольно задумываюсь о том, насколько реальны эти самые чувства. Теперь, когда я знаю, на что давили. Ситуация максимально бредовая. Особенно учитывая тот факт, что нам некуда деваться. Ребенок навсегда нас связал. А ко всему мы в ответе за тех, кого приручили. Жанна уж точно не виновата в том, что ее втянули в большую и грязную игру. К девочке умело подобрались. И снова в моей голове всплывает имя той, кто точно знает, как это было…
И я велю Семену организовать нашу встречу. Краснов – профессионал. Мне не приходится объяснять, что нужно делать и как. К моменту, когда я подъезжаю к нужному месту, Марго в полной мере осознает, что правда – это сейчас то единственное, что ей поможет. Если существует вообще хоть что-то, что может ей помочь. По ее дрожащим губам я понимаю, что она не слишком-то в это верит.
Усаживаюсь напротив нее на стул. Складываю на груди руки.
– Наверное, мне не нужно объяснять, зачем ты здесь?
Девица сглатывает и качает головой из стороны в сторону.
– Ну, тогда рассказывай.
– Что?
– Ну, для начала, какое перед тобой стояло задание.
– Подтолкнуть сами знаете кого к отношениям с вами.
– И как? Подтолкнула?
– Да мне и делать ничего не пришлось… – фыркнула Рита, но, быстро сдувшись под моим ледяным взглядом, уже менее борзо продолжила свой рассказ.
Глава 25
Даже шок, в котором я нахожусь, кажется, все это время, не становится препятствием к пониманию того, что в отношении Ивана ко мне что-то изменилось. Он избегает меня. А в те редкие моменты, когда мы все же встречаемся, смотрит либо сквозь, будто меня и нет, либо так пристально, что даже у моих испуганных мурашек выступают мурашки. А ко всему, он меня не касается. Вообще. Если раньше мы занимались любовью по меньшей мере два раза в день, то после того случая в больнице – ни разу. Словно то, что я и не думала делать всерьез, напрочь отбило его желание. Желание обладать мной. Любить… И вот ведь какое дело – лишь оставшись одна, я, наконец, понимаю, что его любовь была чуть ли не единственным источником, наполняющим меня жизненной силой. А ведь этот источник не просто иссяк. Он высох. И там, где прежде протекал бурлящий живительный поток, осталась лишь иссушенная спекшаяся пустыня.
Я постигаю, что есть одиночество. Стоит признать, что раньше все же я не была одна. Да, умер папа, и мама уехала. Но вокруг меня всегда были друзья, был какой-никакой мужчина. А теперь у меня ничего не осталось. С Лерой отношения охладели, с другими подружками и вовсе сошли на нет. Я так и не сумела, наверное, их простить. За публичную поддержку Ильи, за слова сочувствия мне в личку. Хотя теперь я и не уверена в том, что они были неискренни. Вполне возможно, я просто себя накрутила. Надумала что-то, будучи не в себе, за это и поплатилась. Но что об этом думать теперь? Никто не любит признавать своих ошибок. Мне остается жить своей новой жизнью. Которая так отличается от прежней…
Накладываю мазок за мазком. Отстраняюсь. Обычно я не пишу абстракционизм, а тут именно он и выходит. Мне не нравится результат. Картина получается слишком гнетущей. Здесь много красного и черного. Цветов, с которыми обычно я не работаю.
Вытираю кисть тряпочкой, смоченной в растворителе. Оборачиваюсь в поиске чехла и вздрагиваю, наткнувшись на тяжелый взгляд Князева.
– Что рисуешь? – интересуется он, поднося к губам стакан. Я поворачиваю мольберт. Руки немного дрожат. Не знаю, как это объяснить, но последние недели я живу в страхе. Которому, на первый взгляд, нет объяснений.
– Не слышала, как ты вернулся.
Иван молчит. Растирает ладонью небритые щеки и заходит в солярий, который отдал мне под мастерскую. Идет от одного полотна к другому. Их здесь немного. Осмотр заканчивается быстро.
– Ты разве забыла, что тебе сказал врач?
– Эм… О чем?
– Все эти испарения могут быть опасны для ребенка. – Он снова отпивает из стакана. – Или ты не забыла? – подходит ближе. Его волчьи глаза – глаза больного хищника. Стою, загипнотизированная. – Может быть, ты специально, м-м-м? Травишь его?
Он безумен. Абсолютно и полностью. Его рука едва касается моего горла. И, конечно, она не имеет никакого отношения к удушью, что я ощущаю.
– Нет! – мой голос похож на писк. Глаза слезятся. Мне стоит возмутиться. Может быть, даже на него наорать. А я стою, замерев, как кролик перед удавом, и не могу пошевелиться.
– Тогда почему ты здесь? М-м-м?
Князев отставляет стакан на стол, берет мой альбом для набросков и начинает пролистывать тот – страница за страницей. Я молчу, потому что вряд ли его вопрос требует ответа.