Юлия Резник – Потерять горизонт (страница 34)
Прикрываю глаза.
— А что, нет? Я не знаю, чем еще объяснить происходящее. Есть вещи, на которые я не могу повлиять. Такая у меня работа, да… Другой не будет. И ты либо поддерживаешь меня, прикрывая тыл так, чтобы я не дергался, либо…
— Либо? Ну?! Что? Договаривай! Ты найдешь себе дуру, вроде той докторицы, которая запросто откажется от себя, чтобы стать для тебя удобной?!
— Что за чушь?! Я не прошу тебя быть удобной! Я прошу просто не выносить мне мозг без причины, придумывая то, чего нет! Ты хоть понимаешь, насколько у меня опасная работа? За штурвалом я не могу позволить себе даже на секунду отвлечься на личное! Если я задерживаюсь, если у меня на работе траблы, я хочу быть уверенным, что хотя бы дома у меня тишь да гладь! Что я могу на тебя положиться и не переживать еще и из-за этого!
— Хочешь сказать, что я тебя недостойна? — сипит Зима.
— Господи, ты слышишь то, что хочешь слышать! Я вообще говорю про другое.
— Ну почему же? Я все понимаю. И мне тоже хочется на тебя положиться… И сейчас. И в той истории с выкидышем…
— Я сделал все, что мог! Прости, мне жаль, что этого было недостаточно. Что еще ты хочешь услышать?
Дана закусывает губу. Качает головой.
— Ничего. Знаешь почему? Потому что это ничего не изменит.
— Так, может, ты просто ничего не хочешь менять?
Она упрямо поджимает губы.
— Так не может продолжаться, слышишь? Ты либо доверяешь мне, либо нет. Я не могу тащить эти отношения в одиночку!
— Ну, так и не тащи! — фыркает она. И вот тут мое терпение заканчивается. Окончательно.
— Точно? Ты хорошо подумала?
— Да! — задирает подбородок.
— Отлично. Значит, на этом все. Ты съезжаешь? Или мне съехать?
Глава 23
Я стою посреди кухни, как будто меня выключили, а потом включили обратно уже другим человеком. Герман говорит это спокойным голосом, даже ровным, будто мы договариваемся о том, кому сегодня выносить мусор.
Ты съезжаешь? Или мне съехать?
Мне и так ужасно фигово, не знаю, что я хотела выяснить, начав этот разговор, но происходящее сейчас определенно не то, чего я добивалась! Я что… Вот прям так его достала? Делаю вдох. Второй. Воздух в легких есть, но в нем совершенно нет жизни.
Файб берет свой чертов кофе и делает глоток, как ни в чем не бывало! Словно это не он выдернул чеку у гранаты и швырнул мне под ноги… Я впиваюсь в его лицо. То есть так, да? Выбирай?!
В душе поднимается муть. В ней все… Боль от выкидыша, непонимание, одиночество, страх…
— Хорошо, — говорю я, и сама не узнаю свой голос. Он как чужой. Будто мелом кто-то ведет по доске. — Отлично.
Герман поднимает бровь. Не двигается. Не останавливает. Не спрашивает: «Ты уверена?». Он только смотрит, то ли не веря, что я решусь, то ли потому что ему все равно. Что же… Тут я сама виновата. Слишком много раз, как тот мальчик из сказки, кричала не по делу: «Волки!». Нетрудно догадаться, почему он больше не воспринимает меня всерьез.
Поворачиваюсь к мужу спиной и иду наверх. Походка получается дерганой. Как у марионетки, у которой заклинил шарнир. Что возьму с собой, даже не думаю. Вперед толкает осознание, что если я вдруг хоть на секунду остановлюсь — расплачусь, упаду, передумаю. А я не могу. Не хочу лишний раз показать, насколько я слабая!
В спальне пахнет нами. И немного моим перегаром. Если что мне и не грозит в новой жизни — так это спиться, как матери. Вот уж к чему я больше в жизни не притронусь — так это к алкоголю. Потому как если что и может сделать этот день хуже, так это отголоски похмелья!
Открываю гардеробную. Хватаю первую попавшуюся сумку — ту, с которой мы обычно переезжаем с места на место. Швыряю ее на кровать и начинаю набивать своим барахлом, просто сгребая то с полок.
Руки дрожат, но, учитывая, как меня колбасит, это неудивительно.
Слышу, как Файб не торопясь идет по коридору. Тяжелые знакомые шаги рождают в душе надежду. Он же… Он сейчас меня остановит. Всегда останавливал! Замедляюсь. Ну же… Давай! Скажи что-нибудь. Но он просто проходит в гардероб, снимает китель с плечиков и проходит мимо меня, как мимо пустого места.
— Ключ можешь оставить под ковриком.
Эти слова меня окончательно размазывают. Я хотела собрать еще оборудование, но теперь… Нет уж. Бежать, как можно дальше бежать, чтобы не развалиться у него на глазах на части!
Судорожно дергаю молнию на сумке. Та заедает.
— Помочь?
— Сама справлюсь, — сиплю я.
— Не сомневаюсь, — отвечает Герман. Хорошие, вроде бы, ободряющие слова. Но они так мало походят на те, которые я бы хотела услышать! Например, «Не уходи». Или «Давай все начнем сначала». Или «Я так тебя люблю, Зима».
Господи… Зачем это все? Я же, наверное, никогда по-настоящему не хотела уйти. Хотела… внимания, эмоций, его большей вовлеченности. Хотела почувствовать, что нужна ему. Потому что зачем бы Герман стал меня останавливать, если бы это было не так?
Прекратить бы этот балаган. Остановиться! Но я таки справляюсь с молнией и, прихватив сумку, выхожу в коридор, ощущая, что облажалась по всем фронтам. В оглушающей тишине дома стук колесиков о паркет звучит поразительно громко.
Я так обиделась, когда он обвинил меня в незрелости! Теперь смешно. Что, как не незрелость, я доказываю прямо сейчас?
Герман идет за мной.
— Есть понимание, куда поедешь?
— Тебя это больше не касается!
Я нарочно провоцирую. Ожидаю, что вот сейчас… Сейчас у него точно задребезжит крышечка. Но нет! Молчит, как рыба об лед! А мне, наоборот, хочется сказать какую-то гадость. Сделать больно. Чтобы он хоть что-то почувствовал. Держусь из последних сил. Выхожу на улицу, в глубине души даже теперь не веря, что все закончится так.
Прохладный воздух ударяет в лицо. Я делаю жадный вдох в надежде, что сейчас вдохну — и отпустит. Но нет. Не отпускает. Скорее даже наоборот. Боль только острее становится. Стою абсолютно без кожи...
Достаю телефон, чтобы проверить, где там мое такси. Пальцы не попадают по кнопкам. Приложение зависает. Я, уже не сдерживаясь, матерюсь вслух. И все же плачу, потому что, наконец, доходит… Больше некому это пресечь. Некому сказать: «Фу, Зима, тебе это не идет!». Я теперь сама себе хозяйка. Могу делать что угодно.
«Что, Дан? Материться?» — язвит внутренний голос. Чтобы его заткнуть, отчаянно пытаюсь вспомнить, что еще мне запрещалось. Он же чертов абьюзер! Наверняка что-то есть, а?! Но я не могу вспомнить ничего ровным счетом, сколько ни пытаюсь. Сейчас все запреты мужа кажутся банальной заботой. Такой, как мужик вроде Файба ее представляет.
Приложение присылает уведомление, что такси подъезжает. Не помня себя, иду к воротам. Земля под ногами пружинит. В голове шумит.
Боже мой, что за дичь я творю? Как буду жить, если мне уже сейчас хочется повернуть время вспять? Хочется, но что-то мешает остановиться. Гордость? А то… Кому охота признать, что он был неправ.
Кладу руку на ручку калитки. Прохладный металл запускает по телу волну озноба. Это последний шаг. Машина притормаживает. Я оставляю чемодан таксисту — пусть делает с ним что хочет, и забиваюсь на заднее сиденье. В щель в заборе вижу, как Файб закрывает дом и неспешно направляется к своему броневику.
Прикрыв глаза, касаюсь лбом стекла. В лицо припекает солнце. Весна набирает обороты. Мое любимое время года.
Таксист, кряхтя, усаживается за руль.
— Холидей Ин?
— Верно, — хриплю я.
Машина трогается с места. Все будто не со мной. А между тем… мы отъезжаем все дальше и дальше. Выруливаем с нашей улицы, выезжаем на трассу. Мир расплывается перед глазами от слез. Я кричу:
— Стойте!
Но мой окрик тонет в ругне таксиста:
— Вот гад, че делает!
Мы резко тормозим, едва не въехав в зад подрезавшего нас броневика Файба. С перекошенным от ярости лицом Герман спрыгивает на асфальт, в два шага преодолевает разделяющие нас метры, открывает дверь и выдергивает меня из салона.
Кажется, таксист пытается ему помешать. Я убеждаю его, что все нормально, а сама мужу в глаза смотрю! Файб притягивает меня к себе так резко, что у меня хрустят ребра, и я слышу его дыхание — тяжелое, злое, рваное.
— Ответ неверный, — рычит Герман мне в волосы. — Хрен я тебя куда отпущу. Домой! Быстро!
Я вяло возмущаюсь. Просто чтобы сохранить лицо перед самой собой. Герман, не слушая мой лепет, бесцеремонно заталкивает меня уже в свою тачку. Захлопывает дверь и зачем-то возвращается к машине такси. Ах да. Мой чемодан!
Минутой спустя хлопает дверь багажника, и Файб устраивается за рулем. Бросаю на него кроткий взгляд из-под ресниц. Герман точно в ярости. Челюсти сцеплены. На скулах желваки вздулись. Кадык туда-сюда по шее прокатывается, будто Герман сглатывает готовые сорваться ругательства.
Он заводит меня в дом за руку, как маленькую провинившуюся девочку. А я… Я больше не хочу так.
— Это в последний раз, Зима, — сипит. — Клянусь тебе. Посмей хоть еще раз что-то подобное отчебучить…