Юлия Резник – Потерять горизонт (страница 1)
Потерять горизонт
Юлия Резник
Глава 1
— Дан, ну ты чего, еще не готова? Просил же! — в голосе Германа нет злости, но я все равно вздрагиваю. Заплутав в воспоминаниях, я совсем не заметила, как он пришел. И даже приближение его рычащего броневика упустила из виду, хотя вроде же смотрела в окно! — Давай быстрей, одевайся…
— Не хочу.
— …Там потеплело, можешь сильно не кутаться, — продолжает муж, будто меня не слыша. В этом нет ничего нового. Я уже смирилась с тем, что мне до этого мужчины не достучаться. Он слышит только то, что ему хочется. И видит ровно то же.
— Я не хочу, — повторяю с нажимом в голосе.
В глазах Германа что-то вспыхивает, но внезапный звонок телефона гасит разгорающийся пожар. Муж моргает, прикладывает трубку к уху и мгновенно переключается на работу:
— Файб. Да… Леш, что ты говоришь? Черт… Опять, что ли, связь глушат?
Отворачиваюсь к окну, попутно мазнув взглядом по ярко окрашенной стене кухни. Сейчас даже странно вспомнить, что когда мы только переехали в эту квартиру, я потратила немало усилий, чтобы создать здесь уют. Старалась, горела идеями и планами, заказывала какую-то мебель на маркетплейсах, подсела на блоги дизайнеров. Вкладывать большие деньги в служебное жилье было неразумно, но и жить в разрухе нам не хотелось. Результатом переделки своими руками стала ярко-охровая стена напротив мной же перекрашенного кухонного гарнитура, шикарная люстра с абажуром и торшер на треноге. А вот плитку на кухонном «фартуке» обещал переложить Герман. Но так этого и не сделал. Ни в последующие за моей просьбой выходные, ни через неделю, ни через месяц. Примерно тогда же подчистую испарился и мой энтузиазм. Коробки с красивой плиткой под травертин перекочевали на балкон, а в нашей квартире окончательно прописалась безнадега.
Возвращая меня в реальность, на стол рядом со мной падает комбинезон. Герман ставит телефон на громкую и возвращается в прихожую. Здесь тоже прошел ремонт. Ну как прошел? Когда поклеенные прежними владельцами обои стали падать мужу на голову, до него, наконец, дошло, что жить так и дальше невозможно. Он попытался привлечь к решению этой проблемы меня. А я слилась, помня о своей неудачной попытке свить гнездышко. В итоге Герман прислал каких-то парней из части, которые не только принесли с собой все, что могло понадобиться в ремонте, но сами его и сделали. Где взяли обои, и кто их выбирал — понятия не имею. Одно ясно — у этого человека был довольно своеобразный вкус. Впрочем, все равно. С некоторых пор я вообще мало на что обращаю внимание.
— Товарищ генерал, ну что? По машине так и осталась куча вопросов. По каналу управления есть задержка. Небольшая, но на сверхмалых она чувствуется хорошо.
Ого. Ничего себе. Значит, Германа все же повысили? — в голове мелькает бледная тень интереса.
— Цифры?
— В пределах допуска, формально придраться не к чему. Но мне категорически не нравится, как машина реагирует на резкий крен.
— Ты не первый, кто это говорит, — замечает Герман, доставая с антресоли ящик с инструментами.
— Тогда почему проталкивают в программу?
— Потому что «в пределах», Леш! Потому что сроки. Потому что сверху хотят галочку, а не вот это все. Что ты как в первый раз!
— На сорок втором борту при посадке сложилось ощущение, что автоматика спорит с пилотом. Ее нельзя пускать в серию в таком виде. Ну, вы же сами летали, а!
— Не пустят, если нельзя. Но сначала мы должны это доказать.
— Значит, еще один вылет?
— Я подумаю. Может, сам с тобой сяду. А если полетишь с Гошей… Не геройствуй. Как поймешь, что машина идет против тебя — прерывай. Нам нужен живой пилот, а не красивый отчет посмертно.
— Да понял я. А что Тихонов скажет?
Ответа не слышу. Но нетрудно догадаться, что пока еще начальника военной авиабазы, которого вот-вот сменит мой муж, Файб берет на себя. Это не первый такой разговор на моей памяти.
— Дана, одевайся! — в который раз напоминает о себе Герман.
Качаю головой:
— Нам нужно поговорить.
— Поговорим по дороге!
Не слышит. Он не слышит меня вообще…
Взяв злосчастный комбинезон, перевожу взгляд в окно. Зима здесь совершенно особенная — не столичная, не южная, но и не северная. Здесь холод приходит с океана вместе с сыростью и такими порывами ветра, что создаваемый движением воздуха шум невозможно заглушить никакими стеклопакетами. Мы зимуем в этих краях второй раз, но я до сих пор не привыкла к такой погоде.
Второй раз… Сегодня ровно два года, да.
Я не считаю специально дни. Стараюсь не зацикливаться на этой дате. О ней не дает забыть тупая, знакомая боль, которая становится сильнее по мере ее приближения. Пустота внутри приобретает размеры бездны. И я совершенно не удивлюсь, если когда-нибудь она поглотит меня полностью.
Герман заканчивает разговор и, недовольно цыкнув, снова ко мне подходит. В нос забивается знакомый аромат его куртки. В нем мороз, металл и что-то техническое…
Муж ни о чем меня больше не просит. Усевшись на корточки, он принимается одевать меня сам. Тем самым заставляя меня чувствовать себя капризным неразумным ребенком.
Безмолвно подчиняюсь его рукам. Задираю ногу. Поднимаю шею, чтобы молния не защемила кожу. Не потому что согласна. А потому что у меня не осталось сил ему сопротивляться.
— Шапку, — резко бросает он, окинув взглядом мои распущенные по плечам волосы.
Плетусь в коридор, но шапку не надеваю, и тогда Герман опять берет ситуацию в свои руки. А я… Я опять же ему позволяю.
Во дворе серо и ветрено. Снега нет. Его здесь почти и не бывает. Если что-то и сыплет с неба, то обычно дело ограничивается мелкой ледяной крошкой, секущей лицо и проникающей за шиворот. Хотя, конечно, бывают и исключения. В том году нас так замело, что мы два дня не могли откопаться.
Броневик, как я его величаю, а на деле просто огромный угловатый джип, стоит кое-как припаркованный у подъезда. Герман открывает дверь, помогает мне забраться внутрь и усаживается за руль. Куда мы едем, не спрашиваю. Не хочу давать повод думать, что мне интересно. Да и как тут спросишь?! Если он опять в телефоне!
— Значит так, — докладывает Файб. — По машине: задержка по каналу управления сохраняется. Формально в допуске, но на сверхмалых высотах ощущается отчетливо. Особенно в боковой ветер.
Он смотрит на дорогу и сосредоточенно морщит лоб. В его темных волосах появилась ранняя седина, которую я до этого не замечала.
— Да, докладывал уже. Нет, автоматика не плавает, она будто спорит с пилотом. Это разные вещи. Я считаю риск неоправданным.
За этой фразой следует напряженная пауза, во время которой Герман только сильнее сжимает руль.
— Я понимаю, что сроки. И что решение не за мной… Но если мы обнулим машину, нас тоже по голове не погладят.
Я знаю, кому он это говорит. Командиру авиабазы. Пока еще ему, да.
— Ответственность беру! — жестко добавляет он. — Рапорт оформлю сегодня.
Связь обрывается. Машина летит вдоль серых домов, углубляясь в город.
— Так о чем ты хотела поговорить?
Не думаю, что этот разговор стоит заводить в дороге. Нужно хотя бы остановиться. Герман становится бешеным, если что-то идет не так. Два года назад он тоже бесился. Бесился, да. Но и действовал. Искал транспорт, ругался, требовал, выжимал из машины все, что из нее можно было выжать. Возможно, Файб, как и я, думает, что если бы он только успел — все было бы иначе, и нашему ребенку не так давно мы бы справили год. Но, скорее всего, он вообще о нем не вспоминает. Иначе он ни за что не потащил бы меня хрен знает куда в день, когда мы его потеряли!
Пока я плаваю в своих мыслях, машина выныривает на противоположном конце города, откуда совершенно внезапно открывается завораживающий вид на океан. Темный, холодный, живой… Машина замедляется, съезжая в тоннель. Немного петляет по серпантину и останавливается напротив дома в одном из многочисленных дачных кооперативов, которые теперь все почему-то называют коттеджными поселками.
— Прошу! — Герман бахает руками по рулю и решительно выпрыгивает из машины. Я за мужем не спешу. Жду, когда дверь откроется. В таких моментах он настоящий джентльмен. И дверь откроет, и пальто подаст.
Растерянно оглядываюсь.
Место кажется абсолютно чужим, но в то же время таким знакомым! Как пейзаж, который видел когда-то давно, или кадр из прошлой жизни. Побережье здесь не сказать, что дикое, но и не вылизанное до стерильности. Зима обнажает его до костей. Склоны сопок покрыты редким лесом: между корявых дубов и берез темнеют силуэты корейской сосны, а по земле стелются кусты шиповника с почерневшими ягодами, сухие стебли полыни да низкие заросли лещины.
С моря тянет солью и холодом. Воздух влажный, тяжелый, он оседает на коже соленой пленкой. Откуда-то снизу доносится шум волн, лениво разбивающихся о камни. Пейзаж здесь совсем не открыточный. Зато такой честный, что лжи внутри не остается места…
— Я хочу развестись, — шепчу, чувствуя, как от облегчения подкашиваются колени. Слова срываются с губ почти беззвучно, но Герман, кажется, улавливает их суть. Его плечи каменеют. Но когда он оборачивается и, взяв за руку, как ни в чем не бывало, настойчиво начинает тянуть к дому, я начинаю в том сомневаться.
Светлый фасад, симметрия, строгие линии. Колоны! Вовсе не декоративные, а вполне себе настоящие. Высокие окна с частыми переплетами, темная черепица, аккуратный фронтон. Этот дом стоит немного в стороне от остальных и не походит ни на один из них. Там всё преимущественно наклепанные как под копирку барнхаусы и такие же однообразные коттеджи в стиле сканди. У этого дома совсем другая архитектура.