Юлия Резник – Клуб разбитых сердец (страница 16)

Да и… Если честно, не могу я ее пока видеть.

Не хочу.

— Что думаешь делать?

— Жить, — пожимаю плечами. — Выпилиться я всегда успею.

— Отличный план. Тогда, может, начнем с прогулки?

— Зовешь меня погулять? — не скрывая удивления, вскидываю брови.

— Почему нет? Погода шикарная, а мы света божьего не видим с этой работой. Кстати, благодаря Марише у меня освободился вечер.

Хочется спросить, почему бы ему не провести этот вечер с семьей. Но эгоистично помалкиваю. Мне с Матвеем хорошо. Он один может меня отвлечь от затягивающей все сильнее апатии. Вон как вчера у него получилось! Ха-ха…

Пожимаю плечами:

— Пойдем.

— Отлично. Переоденусь только.

Он открывает шкаф и начинает быстро переодеваться, спрятавшись от меня за дверью. Я почему-то опять смущаюсь. И потому принимаюсь разглядывать его кабинет так, будто впервые вижу. Чисто. Лаконично. Хорошо. На стене пара не слишком бросающихся в глаза образов. Надо же… Я никогда не спрашивала, как Матвей пришел к богу. И сейчас вдруг ловлю себя на том, что хочу спросить. Не из вежливости. И не ради того, чтобы поддержать разговор. А потому что в нем есть какая-то внутренняя логика, которую я никак не могу понять. Он слишком живой для человека, который обитает среди чужой боли. И слишком эмпатичный для того, чтобы от нее отстраниться.

Ратников выходит первым, придерживая для меня дверь. Я прохожу мимо, стараясь не задеть его плечом, и всё равно задеваю — едва-едва и абсолютно не специально. Телом проходит волна дрожи. Зря, наверное, это все… Ой, зря. Но не отказываться же на полдороги.

На улице весна. Хоть что-то радует. Солнце бьет в глаза, вызывая синтез какого-то гормона, не позволяющего свалиться в депрессию. Ветерок бодрит. Город будто только что проснулся и ещё не успел натянуть на себя привычную циничную маску. Старые вывески, узкие тротуары, кованые перила балкончиков навевают на меня чувство щемящей ностальгии…

Под ногами — плитка, местами неровная, с выбоинами, в которых после дождя собираются лужицы. Матвей осторожно придерживает меня за локоть. Думает, я убьюсь на этих колдобинах? Или ему просто приятно меня касаться?

Нет, не хочу об этом думать! Это неправильно.

Неторопливо шагаем дальше. Слева — кофейня с распахнутой настежь дверью. Запах свежего кофе вытекает на улицу, смешиваясь со смолистым ароматом только-только распустившихся кленов. Сворачиваем сразу за этим домом, петляя по старым улочкам. Сколько судеб видели эти дома… И сколько еще увидят. Веду взглядом выше — кругом купола соборов и многочисленных церквей, изобилующих в центре. Кошусь на Матвея.

— Давай зайдем?

— Хочешь зайти в храм?

— Почему нет?

— Пойдем.

Матвей не задерживается, распахивает передо мной ворота. Меня почему-то веселит, что даже на подходе к храму препятствия. Снимаю с шеи легкий шарф и повязываю на голову под удивлённым взглядом Матюши. Что? Не такая уж я и темная!

— Я знаю, что нужно покрыться, — закатываю глаза. — Однажды меня просветили, знаешь ли. Да так, что у меня с тех пор моральная травма.

— Дай угадаю. Бабушка, стоящая на свечах?

— Что? Распространенная история? — удивляюсь я.

— Да это наша беда, Ива. Священники из кожи вон лезут, чтобы расширить паству, а эти с порога распугивают потенциальных прихожан.

— Им бы действительно не мешало прокачаться в работе с клиентами. Ну, или поставить на вход тебя, — тычу Матвея в бок локтем.

— Почему меня? — удивляется он.

— Потому что ты — красавчик, Матюша. К вам толпой стар и млад повалит, — выпаливаю без задней мысли, а потом только понимаю, что сказала. И хотя я не в первый раз Матвея нахваливаю, после той сцены в душе все воспринимается совершенно не так, как раньше.

— Я тебе нравлюсь? — интересуется Ратников в лоб. Я округляю рот. Это еще что за вопросы? Глаза бегают. Мысли путаются. Но тут, слава те господи, дверь в храм открывается, выпуская на лестницу, где мы застыли, пожилую тучную бабушку.

— Ох, отец Матвей, благословите!

Чего?! Это его храм? Я чуть отшатываюсь, как будто нас сейчас начнут крестить оптом. Подбираюсь, как на смотринах. Хотя какого… «Черта» говорить нельзя, да? А «фига»? «Какого фига» можно?

В панике даже не слышу, что отвечает Матвей. Но краем глаза замечаю, как он нехотя подает руку, а бабулька прижимается к ней губами и только потом замечает меня. И вот этот взгляд… Как рентген, сканер и суд Божий в одном флаконе. Стою, как школьница, которую поймали на курении за гаражами.

— Спаси вас Господи, — бормочет она, но смотрит так, будто у Господа ко мне накопились вопросы. Стою дура дурой. Еще не хватало, чтобы про нас чего-то такого подумали. А бабулька уходит, тяжело переваливаясь вниз по ступенькам.

Чувствуя себя весьма странно! Может, потому, что образ Ратникова никак не вяжется с тем, что сейчас произошло. На нем ведь вполне обычная одежда. Джинсы там, поло, ветровка. И вообще он с этой своей холеной бородой больше похож на хипстера, чем на дьякона. А ему ручки целуют. М-да.

— Ну, чего стоишь? Передумала?

Мученически скривившись под его почему-то веселым взглядом, трясу головой. Дескать, нет. Что, я малохольная какая?

— Тогда проходи. Пока Марфа из свечной лавки отошла, ты в безопасности.

Глава 10

...Я захожу в храм, как на профилактический прием к стоматологу: вроде сама пришла, никто силком не тащил, как будто бы есть потребность, а все равно хочется в последний момент сбежать.

Правда, стоит переступить порог, как все меняется. Меня обнимает блаженная тишина. Фоновый гул, к которому я уже адаптировалась настолько, что перестала его замечать, исчезает вовсе. Я стою, прикрыв глаза, привыкая к этому состоянию.

— Нравится? — тихо спрашивает Матвей. В пространстве храма его голос звучит как-то совершенно особенно.

— Пока не знаю, — тоже шепчу. — Но сбежать уже не хочется.

Матвей едва заметно усмехается и проходит дальше. И сейчас он тоже совсем другой. Его движения становятся более плавными и расслабленными. Он быстро крестится и идет поближе к иконам у алтаря, туда, куда я сама пока не решаюсь приблизиться. Остаюсь чуть в стороне, продолжая наблюдать за Ратниковым. Наблюдать со всем вниманием, да, ведь я его никогда не видела в этой роли. Более того, я в ней его даже представляла слабо. Настолько чужеродной она мне казалась. А теперь смотрю и понимаю, как же я ошибалась!

Матвей делает поклон, касается лбом пола, выпрямляется и повторяет это дело еще два раза. И так органичен он в этом… То ли смирении. То ли покорности… Даже в этих джинсах и модной крутке органичен… Мне становится по-детски обидно, что он так долго скрывал от меня эту свою многослойность, что я совершенно не знала его таким!

Закусив щеку, подхожу к подсвечнику. Смотрю на тонкие восковые свечи, пытаясь вспомнить, что вообще делают в таких случаях. Кажется, надо поставить за здравие и за упокой.

Я беру пару свечей и начинаю ставить за всех по очереди.

За маму. Потому что она, несмотря на весь свой цинизм, слишком увязла в горе.

За бабулю. Этой вообще не помешает персональная бронь на долгую жизнь.

За Маришу. Господи, вот уж кто и правда нуждается в небесной поддержке.

Даже заношу руку, чтобы поставить свечу за Машку. Если честно, за нее мне сейчас молиться совсем не хочется. А скорее наоборот! Хочется, чтобы жизнь ей быстренько и доходчиво объяснила пару базовых истин. Но, наверное, именно поэтому и стоит за нее попросить, да?

Вздыхаю и все-таки зажигаю свечу.

А вот за Ярика я молиться не собираюсь из принципа. Пусть скажет спасибо, что я за упокой свечей не наставила, да… Другая на моем месте могла бы.

Последней зажигаю свечу, прося за себя. Рука немного дрожит, а на глазах выступают слезы. Но знаете, после почему-то действительно становится легче. Конечно, не настолько, чтобы я, выйдя отсюда, простила все человечество оптом, нет. Но все же меня не покидает ощущение, что там, где до этого копились обиды, злость и усталость от жизни, освободилось место для более приятных эмоций.

Крещусь, повторяя за Матюшей, как вдруг в храм возвращается Марфа. Шаркая по полу, она прокладывает путь к «моему» подсвечнику и начинает ловко выковыривать воск, и зачем-то переставлять свечи. Ткань ее одежды шуршит, скребок звякает… Окутавшая меня магия мгновенно испаряется. Взвивается к потолку, как дымок от затушенных ею огарков, и тает.

Перевожу беспомощный взгляд на Матвея, а он, почувствовав, что меня нужно спасать, оборачивает. В его отрешенных глазах искрятся смешинки. Он отвешивает последний поклон и решительно подходит ко мне.

— Ну, ты чего сдулась? Марфа тебя не обидит. У нее сегодня хорошее настроение.

Кошусь на Марфу, которая в этот момент так яростно ковыряет специальным ножичком оплавленный воск, будто лично мстит ему за все грехи человечества.

— Это хорошее?

— Для Марфы — почти благодать.

Я закусываю губу, чтобы не заржать посреди храма, и все же тихонько фыркаю. Спасибо, Марфа. Сервис, конечно, местами хромает, но в целом мой опыт посещения храма можно назвать даже позитивным.

Матвей кивает на дверь, и мы выходим на улицу. Я поправляю шарф на голове, почему-то не спеша его снять. Шагая рядом, спускаемся по ступеням. Матвей выглядит умиротворенным, но слегка настороженным. И почему-то мне опять становится интересно. Не про церковь даже. Про него. Как он вообще уверовал? Что должно было случиться с таким, как он, крутым мужиком, чтобы тот пришел к богу? Ведь, согласитесь, обычно они ходят совершенно другими тропами…