Юлия Резник – А я тебя... да (страница 8)
– Семен?
– Ну вот. Пришла в себя. Сейчас позову доктора.
Какого доктора? Я ничего не понимала, отъезжая в небытие и только крепче вцепляясь в руку мужа.
– Нет. Не уходи.
– Да куда ж я с подводной лодки денусь?
– Пить хочется, – прошептала я, едва ворочая языком. – Что вообще случилось?
– Тебе сделали операцию. Ты что, правда, ничего не помнишь?
– Кажется, помню, – подумав, ответила я. Туман постепенно рассеивался, хотя меня нет-нет да и выключало.
– Ты еще в реанимации. Я тут немного навел кипиш, меня пустили.
– Ну зачем? Опять ты…
– Да я ж там чуть умом не тронулся, Вер.
Я кивнула. Из глаз почему-то потекли слезы. Он действительно меня любил. Какой-то странной, одному ему понятной любовью.
ГЛАВА 6
«Восстановление после гистерэктомии – один из тех случаев, когда можно позволить другим людям помочь. Если кто-нибудь предложит вам помощь – сходить в магазин, присмотреть за вашими детьми или убраться в доме – обязательно соглашайтесь. Людям приятно помогать, и вы тоже испытаете самые положительные эмоции»…
Были бы силы – я бы фыркнула, это прочитав. А так лишь выключила телефон и отвернулась к стенке. Может, я, конечно, придиралась, но каждая статья, призванная поддержать женщин, только еще больше меня накручивала. Какой дурак решил, что в них можно упоминать детей? А если их нет? Ну, нет! И теперь уж не будет? Почему никто не подумал о том, какой это триггер? Советчики…
Экран телефона вспыхнул – пришло новое сообщение. Никита! Боже, я ведь о нем даже не вспоминала все эти дни. Как-то совсем не до него было, а тут… Нет, это была не радость, но хоть какая-то эмоция. Десятки сообщений!
«Добрый день. Я пришел, как мы договаривались, а в деканате сказали, что вы на больничном. Выздоравливайте».
«Может, выслать правки вам на почту? Я уже закончил с первым разделом».
Переходя от сообщения к сообщению, можно было проследить, как менялось Никитино настроение. От легкой озабоченности к настоящей панике.
«Вер, ответь. Я с ума схожу».
«В деканате ничего не говорят, только то, что ты заболела».
Ты…
Он почти никогда себе не позволял мне тыкать. Только когда в любви признавался. В одном из сообщений еще в начале года. Глупый мальчишка. И я глупая. Потому что не смогла, не захотела пресечь, зарубить это все на корню. Точней, не так. Я, конечно, его отбрила. Указала на очевидные факты – что я замужем, что я – преподаватель, а он – студент, но Ник не сдавался. Сверлил меня на парах черным взглядом. Высокий такой, красивый, дурной. Самый популярный мальчишка в нашем университете. Он мог замутить с любой, но почему-то запал на меня. И это мне, дуре, польстило.
Надо было его отшить, еще когда он вызвался писать у меня диплом. Конечно, надо было. Но я не смогла. Его влюбленность как будто моей отдушиной стала. И пусть я не позволяла себе ничего такого, было очень волнующе чувствовать на себе его взгляд. Сидеть с ним над проектом, что-то объяснять, чувствуя, как его немного ведет и колотит от нашей близости, и осознавать, что я еще, оказывается, способна пробуждать в ком-то такие чувства.
Он мог, проходя мимо в толпе друзей, тихо заметить «Ты такая красивая», и я потом весь день как на крыльях летала. А если наши взгляды встречались в лекционном зале, то от нас только что искры не сыпались. И я потом ночью, лежа рядом с мужем и пялясь воспаленными от бессонницы глазами в потолок, видела не смутные очертания шикарной люстры, не тени, скользящие по потолку, а смазливую нагловатую физиономию своего студента. А еще почему-то руки. С красивыми музыкальными пальцами, в которых он, когда волновался, вертел карандаш.
Хлопок двери за спиной прозвучал как выстрел. Я дернулась, сунула телефон под подушку и оглянулась, с трудом скрывая панику.
– Привет, – настороженно бросил Шведов. Я мысленно себя обругала. Он же – как та ищейка, только дай повод, а я… Я себя с потрохами сдавала! – Что-то не так?
– Все так. Я уже даже вещи собрала.
– Мне не нравится эта идея с выпиской.
– А мне не нравится куковать в больнице, когда для этого нет показаний, – отмахнулась я. – Разве не ты говорил, что без меня дома невыносимо? – добавила не без издевки в голосе. – Или уже все наладилось?
– Чушь не пори.
– Тогда о чем спор?
– Я с тобой и не спорю, Вера.
– Да, ты просто делаешь так, как тебе надо. Спасибо, что разрешил выписаться.
Я дурашливо поклонилась. И едва не зашипела – определенно, мне было еще рано примерять на себя роль шута. Прошло всего десять дней после операции. Чтобы вернуться к полноценной жизни, мне еще предстояло пройти реабилитацию. Впрочем, ну, какая там полноценная жизнь? Теперь, когда я утратила даже право называть себя женщиной…
Шведов, конечно, тут же меня подхватил. Грязно выругался, обозвал дурочкой. А я невольно поймала в круглом зеркале наше с ним отражение и замерла. Семен стоял к зеркалу в полупрофиль. А я выглядывала из-за его плеча – бледная как моль, краше в гроб кладут, истончившаяся до болезненности. Это потом я наверняка поправлюсь, может быть, даже безобразно раздамся вширь, если не получится подобрать адекватную заместительную терапию, а пока… На это без слез не взглянешь, да. Я и не смотрела. Вообще было все равно, как выгляжу. Потому что на фоне других свалившихся на меня проблем это было… господи, да вообще неважно это все было. Почему я вообще загналась? Уж не из-за Никиты ли? Шведов что? Шведов от меня, какой бы я ни стала, не отцепится. Сейчас я это знаю наверняка. А ведь было время, когда мне очень… очень хотелось произвести на него впечатление!
Наше отражение в зеркале поплыло, и на меня опять накатили воспоминания о прошлом.
– Ого! – хлопнула глазами мама, растерянно меня оглядев. – Не ярко? – покрутила у лица пальцем, давая понять, что она имеет в виду мой боевой раскрас. Я бросила нерешительный взгляд в зеркало. На самом деле я действительно еще никогда так ярко не красилась, но Семен был такой взрослый, такой искушенный, а я рядом с ним каждый раз чувствовала себя замухрышкой! Надоело. Отсюда смоки айс и яркая помада.
– Да вроде ничего. Ой, там, кажется, что-то горит!
Горела курица. Мы с мамой как могли расстарались к приходу Шведова. Спустили свой недельный бюджет, чтобы накрыть стол. Чтобы там не только рыба да опостылевшие морепродукты были, которые мы с мамой сами заготавливали в зиму – благо, когда под боком океан, с голоду не умрешь, а и мясо, и коньяк хороший. Хотя я еще ни разу не видела, чтобы Семен пил.
– Ну, кажется, все готово. Ничего не забыли?
– Да вроде нет. Побегу его встречу.
– Что, он квартиры не найдет?
Я только отмахнулась. Было невмоготу сидеть и ждать. Я же еще ни одного мужчину не приводила в дом. Ленька, с которым мы дружили в школе, не считается. Какой из него мужчина? Другое дело Семен. Он и старше, и… Это я уже говорила, да? Короче, очень важно мне было, чтобы он маме понравился. А она ему.
Благо Семен приехал ровно к оговоренному времени, не то бы я истомилась вся. Да и макияж наверняка бы поплыл, проторчи я на улице еще хоть немного – жара стояла адская, и влажно было, как в душегубке. Я кинулась к его машине. Потом, застеснявшись собственного же порыва, остановилась. Дверь открылась, я улыбнулась. Семен окинул меня странным взглядом и поманил пальцем.
– Пойдем скорей, а то ведь все остынет. Знаешь сколько мы наготовили? – защебетала я, игнорируя его призыв подойти.
Тогда Семен сам вышел. Взял меня за руку, обошел капот и, зачем-то усадив меня в машину, вернулся за руль.
– Что случилось? – спросила я, не без интереса наблюдая за тем, как он почему-то полез в бардачок. Признаться, мелькнула мысль, что он какой-то подарок мне приготовил. Сердечко замерло. Затарахтело, как старый холодильник. А он просто достал влажные салфетки, вынул одну и… принялся очень старательно стирать с моего лица краску. Ну, то есть помаду, тени и тушь. Так-то я до кончиков волос покраснела. От досады и какого-то стыда липучего.
– Так лучше, – улыбнулся Семен.
И, кстати, потом оказалось, что подарок он тоже приготовил. Корзину с фруктами, бутылку французского шампанского, ручной работы шоколад и аж два букета цветов – мне и маме. Я оттаяла, ужин прошел хорошо. Но когда Шведов ушел, а я вернулась, мама почему-то сидела в темноте, уставившись в одну точку.
– Ну как? – поинтересовалась я, опускаясь перед ней на колени. Сжала сухие ладошки. – Хороший, правда?
– Взрослый.
– Ну да… – растерялась я, не очень понимая, что за нотки такие в мамином голосе.
– Строгий.
– Да ты что? Ты с чего это взяла?
– Как он тебя умыл.
– Ну… – это ведь меня тоже смутило, но я не хотела из-за таких мелочей портить себе настроение, – ты ведь сама сказала, что слишком ярко вышло.
– Но тебе-то понравилось, – возразила мама. – А он…
– Ой, да ничего он такого не сделал! А в общем? В общем ведь все хорошо? – допытывалась я, уязвленная тем, что мама как-то не спешила разделять мой восторг.
– Посмотрим, Верочка. Ты, главное, не спеши, хорошо? И если он давить будет, подталкивать тебя сама знаешь к чему, обдумай, готова ли ты к этому.
– Да он не настаивает! – отмахнулась я, чувствуя, как горят щеки. Горят, в первую очередь, потому, что как-то не было у нас с мамой заведено такое обсуждать, но еще и по той причине, что Семен правда ничего такого не делал. Только целовал. Но целовал так, что у меня отнимались ноги и губы горели. И хотелось… хотелось того самого. Однако Семен как будто вообще не планировал выводить наши отношения на новый уровень. Я потом всю ночь вертелась в постели в бреду, а он? Он… как с этим справлялся?