Юлия Путилина – Научи меня говорить (страница 20)

Добавила, что я слишком его ценю, чтобы разрушать личными отношениями то, что уже есть. Он согласился снова.

Я не знала, как продолжить разговор дальше, а его мягкий голос и какой-то медитативный настрой обезоруживали.

Мы сели к нему на кровать, так как мне дуло от окна. Он стал показывать парфюм, которым теперь пользуется. Маленький флакончик. Очень приятно пахнущий… Прозрачный, из бело-серого стекла. Встал, не спеша подошел к шкафу и поставил флакон на место. В тишине раздался приятный звук касания стекла о дерево. Вернулся таким же размеренным шагом ко мне. Обнял. И спустя минуту терпения моего и его собственного начал меня целовать. На этот раз это был долгий тонущий друг в друге поцелуй. Никогда еще я так его не желала…

Пару раз он сказал, что я глубоко проникаю в него взглядом, и что он смущается. А я уже ничего не смущалась.

Мы где-то полчаса провели в этих объятиях. Долгих страстных чувственных поцелуях. Я ненавидела себя за то, что не могу остановиться.

– Тебя правда останавливает только мой статус? то есть, если бы мой статус соответствовал положению, ты бы не раздумывая согласилась стать моей женой?

Это был его последний убийственный вопрос…

12 ноября

Хочу на необитаемый остров! С Честером!

Это была потрясающая ночь! И день, с которого все началось.

Его сосед куда-то уехал. Так кстати все вышло само собой. Он включил музыку на ноутбуке и погасил свет, оставив только настольную лампу. Мы заказали суши, перекусили, но есть не особо хотелось, это просто был способ настроиться на то, к чему все закономерно шло. И снова, будто никого нет в целом мире, только маленькая комната в московской общаге. Просто комната. Где всё происходит. Где происходим мы.

Страстные поцелуи и желание наконец насытиться друг другом, но не отпугнуть. Осторожные прикосновения, переходящие в смелые и уверенные. Расстеленные простыни на полу и кровати. Одеяла. Страсть. Мои крики.

Я знала, что мне нравится, так как давно изучила свое тело, поэтому было хорошо. Может, потому Честер до конца не верит, что у меня еще никого не было. Но в тот вечер это было не важно. Настолько не важно, что мы оба отпустили себя.

Безумие. Но приятное. В чувственном плане мы понимали друг друга прекрасно.

Его дикие радостные танцы после, немного нелепые, но понятные. Под его любимую песню, которая теперь стала особенной и для меня.

* * *

– Твоя милая белая ножка разлеглась на кровати, как кошка… – произнес Честер, гладя мою ногу. Его глаза улыбались, а я любовалась морщинками, которые так любила.

Мы лежали на кровати. За окном уже было светло, а у него родился этот экспромт.

Лежа в объятиях Честера, я посмотрела на него и медленно провела подушечкой указательного пальца по его профилю – начиная со лба, затем по красивому прямому носу, ямочке над губой, губам, подбородку, и на шее начерченную нежно линию я свела на нет, плавно соскользнув пальцем, а Честер прикрыл глаза, и я заметила, как по его плечам побежали мурашки.

Я давно представляла, как нарисую эту линию на профиле любимого мужчины, которому захочу доверить этот жест, как что-то интимное, родное, принадлежащее только ему. Как росчерк признанной любви.

Я ни о чем не жалела. Несмотря на то, что планировала переступить черту только с мужем, я не могла не признаться себе, что верю Честеру, он действительно меня любит и не отречется от меня после первой близости. У нас есть будущее.

17 ноября

Не нужно было ему говорить про несоответствие статуса и возраста. Это его сломало, хотя он знает, что это правда. Но я ведь не называла его старым! А он зациклился теперь на этом слове. Он не старый! Я совсем так не считаю и вообще не это имела в виду! Да хоть 120 ему лет, он все равно не перестает быть для меня тем, кто он есть – нежным, отзывчивым и понимающим человеком, с которым просто приятно находиться рядом, просто быть вместе.

Несколько раз извинилась, пытаясь стереть те слова из его памяти, но он боится, что я легко променяю его на любого другого, едва подвернется лучший вариант, моложе и перспективнее.

– Перестань, ну, пожалуйста. Услышь меня. Мне с тобой безумно хорошо. Я только с тобой. Больше никого нет. Все это от моей непутевости, которая всегда меня саму ставит в тупик. Говорю, а только потом думаю.

– Нет, ты всегда взвешиваешь каждое слово. И даже каждый жест у тебя не случаен. Я уже говорил, что у тебя удивительное качество – ты всегда делаешь и говоришь то, что хотела бы услышать и увидеть по отношению к себе. Видимо, и тебе иногда хочется слышать правду-матку, раз ты ее говоришь, не выбирая выражений.

– Да, хочется. Но так мало людей способны говорить правду. И это одно из твоих качеств, которые я ценю, – Честер внимательно меня слушал. – Ты всегда честен и не скрываешься за масками. У тебя можно спросить, и ты ответишь. Подробно, откровенно, по полочкам. Иногда кокетливо, игриво, но ответишь. Может, скажу тебе сейчас что-то странное, но с тобой я начала себя анализировать, и от этого стало страшно. Потому что осознала, какой бываю ужасной эгоисткой. И некоторые качества увидела со стороны. Мне как-то один мудрый человек сказал: «Какая же ты фантазерка, навыдумываешь, а потом сама же в это веришь». Ты меня боишься, но еще сильнее я боюсь себя. Боюсь, что все вокруг неправда, и это только я себе что-то выдумала. По ощущениям напоминает паранойю, но может оно так и есть? Так что мы с тобой оба того. Боюсь, что я – одна сплошная неправда. Может, тебе от этого стало не по себе, но я зато в этом «непосебешном» состоянии живу постоянно. Я все время во всем сомневаюсь, но ты тоже что-то постоянно анализируешь, взвешиваешь, значит, можешь меня понять. Хотя в чувствах это вредит. В детстве я любила копировать, примерять, как любая другая девушка, манеры, ужимки любимых актрис. Притом совершенно автоматически, на подсознательном уровне я улавливала только то, что подойдет именно мне. Воспитываясь аргентинскими сериалами с их вечными интригами и перипетиями в любви, я была уверена, что это идеал, и хотела того же. В первой школе, где я была изгоем, это не проявлялось, а во второй, где меня оживили – оторвалась. Экспериментировала. Да ты и сам до сих пор зовешь меня экспериментаторшей – может, оттуда идет. Понимаю, невозможно жить, как в кино – это напоминает застекольный розовый мир из пастилы, но вот такой я человек. Пытаюсь меняться, но пока, как видишь, сдвиги не очень большие, а иногда и в обратную сторону. А когда ты стал говорить что-то обо мне – я прислушалась. Я не реагировала на других, считала это просто подтверждением того, что у меня что-то получается, а ты же действуешь отрезвляюще (только не потирай руки в готовности продолжить в большей мере). Вот потому начала себя анализировать. И действительно стало не по себе. Что ж я делаю! Может, поэтому все время прошу у всех прощения – потому что не знаю, где я сказала или сделала то, что было мое, а что – позаимствованное. Притом это позаимствованное настолько укоренилось, срослось со мной, что вряд ли я могу уже отделить от себя какой-то жест, мимику. Одна сплошная мозаика. Фильм «Симона»… Ну вот – как видишь снова ушла в ассоциацию с кино… Хотя ведь это все равно я?… ведь срослось же… Ты, наверное, сейчас думаешь: «Боже мой! ее надо лечить!» Не спорю. Помощь бы не помешала. Только вот чья? врача? психолога? хотя какая разница… Или близкого человека, который по-доброму и любяще скажет, какая же я дура, что все это снова нафантазировала и поверила во все это… В общем, прострация полная. Прости за такой поток сло… Черт! Я опять извиняюсь!

Честер слушал молча и ни разу не перебил.

– «Какая же ты дура», – он улыбнулся. – Это же прекрасно, когда девушка умеет фантазировать, вживаться в роли. Что нужно для счастья? Чтобы был зритель, а это – любовь! Ты – чудо! Тебе только нужен зритель! Ты даже не представляешь себе, какое ты чудо. Ведь что нужно мужчине? Вы, женщины, прекрасно это знаете, но далеко не каждая владеет этим и умеет этим грамотно пользоваться… Нет, не макияж. Мужчине нужен театр – зрелище. Как и женщинам нужен зритель. Не огорчайся и не торопись себя корить! Тебе нужна просто – любовь, но это не вода из-под крана: открыл и потекла, это источник, который не так-то просто найти. Я нашел его в тебе, но источник попался строптивый, своенравный. Когда хочет, течет, когда не хочет, останавливается или течет в другом направлении. Но он не перестает быть от этого чудом. Не мучайся, пожалуйста, из-за меня. Чувство вины не продуктивное чувство. Что сказала – то сказала, это в прошлом. Не совсем я, признаться, понимаю, от чего ты мучаешься, что есть основа твоего чувства вины: слова или чувства, которых ты стесняешься или боишься – неуверенность в том, к кому эти чувства относятся, и есть ли они вообще (истинны ли). Ты как-то сказала, что твоё от тебя не уйдёт, так что изменилось?

– С одной стороны, ничего, а с другой, многое. Мой поезд от меня никуда не уйдет, и твой никуда не денется, но вдруг это наш общий поезд? Хочется быть уверенной в том, что мы идем правильной дорогой. Не разрушая друг друга. Сегодня мы одно целое, любим друг друга, и я с ума схожу от твоих поцелуев, объятий… Твое объятие всегда такое теплое и родное, что все кажется неважным. Но неизбежно наступит завтра. Каждый раз наступает завтра. А что будет завтра? Я ужасно его боюсь! Боюсь, что после Москвы мы вновь рассоримся, ты опять напредставляешь всего, и я опять разобью тебе сердце. Не позволяй мне этого делать! Пожалуйста! Я хочу вести себя правильно, я хочу быть счастливой с тобой. Только с тобой и больше ни с кем!