Юлия Пташкина – Русская в Швеции (страница 4)

Вам не показалось, и мне не послышалось. Он назначил меня – молочно-белую девушку с голубыми глазами, светлыми волосами, типичнейшую из самых типичных славянок – беженкой из Узбекистана. Я с сомнением смотрела на него, пока в моем мозгу фоном мелькали длинные яркие одежды, платки на голове и кареглазые брюнетки с пловом в руках. Я замерла в ожидании, что следующим пунктом он предложит мне покрасить волосы, глаза и кожу.

Но в этот раз менять внешность мне не придется. Оказывается, мой русский антураж был как нельзя кстати в свете моей вновь открывшейся восточной биографии. Ведь именно благодаря – а скорее вопреки – своей очевидной национальной принадлежности меня начали преследовать коварные узбекские власти.

С любопытством, подогреваемым заплаченными мной стами евро, я внимала подробности своей новой биографии.

Узбекистан

Я родилась в Самарканде у вполне русских родителей, которые – как действительно нередко случалось в те времена – прибыли туда с просторов необъятного Советского Союза по распределению в восьмидесятых. Они, как водится, там познакомились, поженились, родили девочку. Назвали Юлей – ну или как-нибудь иначе, это мне еще предстояло придумать. История более чем реалистичная, и таких историй из братских государств наверняка было много. Советские программы распределения поженили не одну пару. И здесь не могло быть никаких вопросов. Такое могло случиться, ничего фантастического не было, поэтому пока ничего меня не смущало. Не должно было смутить и шведские власти.

Владимир остановил повествование, внимательно взглянул на меня и предложил мне изменить имя. Естественно, если сдаешься с липовой историей, то не под своими паспортными данными. Я побоялась менять имя, подумав, что новой фамилии будет достаточно. Но Владимиру я обещала подумать. Ему мои будущие имена, фамилии, явки и пароли точно ни к чему.

Мы продолжали. Росла советская девочка в красивом и жарком городе Узбекистана, ни слова при этом ни ферштейн по-узбекски. Появлялся следующий закономерный вопрос. Как же так может быть, Володя?

– Вы жили русской общиной, ходила ты в русскую школу, и вообще узбеков почти и не видела до подросткового периода, – разрулил все мой наставник.

«Допустим», – я с любопытством слушала невероятные детали моей биографии. Я подросла и начала дружить с довольно радикально настроенной молодежью. Они были против режима Ислама Каримова – на тот момент президента Узбекистана. Наглые детки выражали недовольство его тоталитарным режимом правления и тем, что русские притеснялись. Очевидно, потому что в то время у детей еще не было телефонов. Примкнув к неправильным друзьям, я стала частью оппозиционного движения. В рамках которого мы собирались небольшими компаниями, обсуждая смелые антиправительственные идеи. Так-то наши сборища были мирными, имели место только листовки, плакаты и легкая агитация. Никто никуда не выходил, не скандировал и даже ничего не поджигал.

Политика и любые общественно-политические движения всегда были настолько далеки от меня, что вкупе с выдуманной историей рождения все казалось максимально нереалистичным. Может быть, это было и хорошо, чтобы врать было легче.

Однажды добрались до наших мирных посиделок местные милиционеры. На минуточку, в те времена даже намек на неодобрение действующей власти в солнечном Узбекистане грозил наказанием. Нас повязали, в том числе и меня, увезли куда-то и, как рекомендовал мне мой агент, здесь лучше было бы добавить, что меня шантажировали и даже изнасиловали. Но это дело личное, добавлял мой гуру. Главное, что обращались со мной не по закону жестоко. А именно требовали прекратить всякую неугодную правящему режиму деятельность и назвать главных зачинщиков и руководителей этого движения. Если я не соглашусь на их требования, они обещали расправу надо мной и моей семьей.

Разумеется, при таком раскладе даже более смелый человек, чем я, захочет прежде всего спасти себя и семью. Меня загнали в безвыходную ситуацию. Я видела такое в кино. И зачем я только смотрела столько ментовских сериалов? С моей живой фантазией у меня начали шевелиться волосы на затылке от того, что такое действительно могло происходить в реальности. Тем временем, находясь в заложниках у жестоких, периодически пытающих меня людей, я понимала, что у меня нет выхода. Они все же вынуждены были меня отпустить, так как предъявить мне было нечего. Но обещали, что я на свободе ненадолго. Они за нас взялись. Получается, меня поставили в тупиковое положение: моей семье угрожали, мне тоже. Я понимала, что меня не оставят в покое, и единственным вариантом выбраться было бежать. Из страны. Якобы ребята из той же группировки предложили организовать мое бегство куда-то в Европу. Куда именно – об этом мне даже не следовало знать. И в моем положении мне, естественно, было не до выяснения культурных различий стран Европы.

– Главное, запомни, что по дороге вы ни в какой другой стране не останавливались, – обращал мое внимание Владимир на важные правила зарубежных побегов. – Если шведы узнают, что ты проезжала через Польшу или какую-нибудь Литву, тебя тут же туда вернут. Поэтому ты ни разу не выходила из машины.

Я молча кивала.

Оппозиция

Вы можете себе представить дорогу из Узбекистана в Швецию? Разумеется, я предположила, что я добиралась самолетом. Но оказалось всё гораздо печальнее. Везли меня в грузовике. Бедные беженцы. Наверное, в такой дороге – если её в реальности кто-то проделывал – половина отсеивается где-то между Киргизией и Литвой. Баба с возу – кобыле легче. Ехала я, значит, неделю. А может быть, несколько месяцев? Владимир не уточнил. Он резонно аргументировал, что в подобных путешествиях быстро размываются как временные, так и географические ориентиры. Немаловероятным было бы также исчезновение из памяти даже таких базовых фактов о себе, как имя, возраст и страна рождения.

Разумеется, в дороге я ничего и никого не видела, так как ни разу не покидала своего укрытия, будучи заставлена каким-то товаром. Конечно, даже здоровый мужчина вряд ли выдержал бы такое, что говорить обо мне. Возможно, я была напичкана какими-то таблетками, чтобы все время спать. Но агент заверил меня, что правдоподобность моей истории была не так важна, как мне казалось.

Кое-как пережив этот путь, очнулась я посреди Стокгольма, по счастливому стечению обстоятельств – прямо напротив Миграшки. Ведь пережившим мучительный путь в кузове грузовика в конце концов обычно везет.

Когда речь зашла о государственной миграционной службе, передо мной, так привыкшей к русским сериалам про ментов, сразу предательски замелькали кадры допросов и досмотров подозреваемых. Но непробиваемый Владимир и на это реагировал спокойно, уверяя, что и телефон и документы можно оставить при себе.

Я пыталась возражать. Ведь любой самый поверхностный обыск на два счета выдаст мое происхождение? Он терпеливо объяснял, что это не Россия, и досматривать там вообще никто не будет, просто потому что не имеет права. А там это что-то да значит. В голове не укладывалось все, что я услышала, но мой визави был очень убедителен, поэтому я ему слепо доверяла.

В этой Миграшке, в которую я приду сдаваться, меня ожидало краткое интервью с установлением общих сведений обо мне. Волноваться не следовало, это обычная процедура, твердил мой агент. Вторая беседа – а я намеренно не называла это допросом – будет уже в том месте, куда меня отправят на постоянное проживание. Там мне предоставят адвоката и будут уже расспрашивать с пристрастием и желанием докопаться до правды. Здесь я снова напряглась – хотя, справедливости ради, я и не расслабилась ещё ни разу с самого момента моего знакомства с Владимиром, – однако он ещё раз повторил, что никто меня «шмонать» и пытать не посмеет.

Тогда я совершенно не могла предположить, что спустя пару лет я заработаю точно такие же 100 евро за точно такую же консультацию для очередного искателя приключений. Я буду рассказывать свою историю, свое видение шведского менталитета. И финал у меня будет несколько иной, чем у моего Владимира. Но об этом потом.

Загруженная информацией, я отправилась домой. Мой компьютер удивленно заскрипел, а мой поисковик заполнился следующими запросами: «традиции Узбекистана», «Самарканд достопримечательности», «еда Узбекистана», «история Узбекистана», «узбекский язык основные фразы», «праздники Узбекистана», узбеки то, узбеки сё и т.д. Я выписывала ключевые факты о моей новой родине. Благо, хотя бы одну вещь отличники умеют делать хорошо – это конспектировать. Исписав кучу листов, я стала ещё беспокойнее. Мне предстояло мало того, что выучить собственную биографию, так ещё и историю новой страны. История – один из самых нелюбимых мной предметов в школе. Цепочка нелогичных, неизвестно кем вызванных событий, которые почему-то всегда ведут к войне – все, что я вынесла из этого предмета. Единственный период, который мне действительно был интересен, – это период правления Грозного.

Итак, процесс быстрого превращения в узбечку был запущен. За последние месяцы я впитала столько новой информации о таких разных странах как Голландия, Швеция и вот, Узбекистан. Думаю, лишними знания не бывают, и я штуридовала свою новую биографию, придумывая и представляя каждый раз все новые детали, пейзажи и события, которые могли случиться со мной только теоретически. Но я никогда не жаловалась на отсутствие фантазии, поэтому постепенно вживалась в роль, с которой мне предстояло выступить.