Юлия Михалева – Призрачная деревня (страница 9)

Не задавило Яшку. И ногу до конца не оторвало. Её даже и не отняли.

– Повезло тебе крепко, парень, – сказал больничный врач.

Но повезло ли?

Кость-то срослась, и мясо затянулось, и кожа. А вот с перерубленными сухожилиями всё вышло совсем не так просто. Нога теперь стала мягкая, словно и вовсе нет в ней костей. Чувствовал её Яшка, больно было или щекотно, если сдавить или почесать – а вот ни повернуть ниже колена, ни наступить не мог. Не слушалась она, и ощущалась, будто приклеенная, будто из ваты.

Стал он навек хромым калекой, прикованным к костылю. Какая уж тут армия?

Да только как-то иначе он всё это представлял.

И, главное, как ему, такому-то, теперь Лизе на глаза показаться?

Яшка вернулся домой в конце октября. Выдался он холодным на редкость, а к Яшкиному приезду и первый снег выпал. Присыпал крыши, деревья, дорогу.

Подвёз шофёр, ехавший из города в Зуевку. Оставил на повороте в сторону Красной горки: машина служебная, а у него и так перерасход бензина вышел, когда по своим делам прокатился.

Но Яшка и за это был благодарен: кабина грузовика всё же куда удобнее, чем рейсовый автобус. Хотя теперь уж место – если бы оно досталось – и не заставили бы уступать.

Его никто не встречал – никто и не знал о его возвращении.

Никто и не ждал.

Да и не до того им. Как схоронили отца да деда – те друг за другом ушли, день в день – остальным непросто пришлось.

Младшая сестра, Маринка, писала:

«Прости, братишка. Надо б тебя утешить, о чём-то радостном рассказать, да нет сил у меня. Живём мы тут совсем худо. Коля запил сильно. Уже какую неделю пьёт и пьёт, а как выпьет – так и с мамкой, и с Нюрочкой все дерётся. А в прошлую пятницу поймали его Фофановы, с которыми мы чуть не породнились, с канистрой бензина у своего дома, да такой крик подняли. Еле убедили их всем селом заявление в милицию не нести. Помнишь старого Карпыча? Так он очень душевно с ними поговорил, упрашивал. Что горе у нас, а в горе все равны. И уже неважно, когда близких хоронят, в чём папу покойного подозревали. И в чём самого Колю подозревают… Ты же ведь знаешь, что про него говорят – что он сам эти лопасти опустил, когда ты под машину полез? Что всё из-за того, что ты, когда тот клад сдал и от них – от Коли с папой – открестился, то их будто бы так против воли на чистую волю вывел. Но Фофановы старика послушали, и так мы ещё одного несчастья чудом и избежали.

Повезло нам: мамка-то сама не своя. Когда Катька сбежала с тем партийным, что в Зуевку приезжал – я тебе о том раньше писала – она забралась в погреб и там двое суток в темноте на земле пролежала. Мы уж с Нюрочкой хотели в колхозе машину просить и мамку тоже в больницу вести – сильно за неё напугались, думали, как бы такого, как с папой, не вышло, но, видишь, и в тот раз беда обошла… Значит, если подумать, не всё так худо, как я тебе в начале написала… Но я только и плачу день-деньской. Особенно, когда Егорку кормить мой черёд. Так я заранее как больная становлюсь, и реву – остановиться не могу. Это совсем жутко стало, братишка.

Стыдно так говорить, но мне очень жаль, что мамка отказалась сдать его в ту больницу, где такие, как наш Егорка. Ей-то легко – она теперь от зари до зари в колхозе работает, в три смены, и не видит его толком – на ночь-то мы его в сарае запираем, как зверя, разве только на цепь и не посадили пока (хотя и надо бы. Не столько из-за себя – нам-то что терять? – сколько перед соседями стыдно). А нам ведь с Нюрочкой кормить его… Нет, не могу про это писать… Мы даём ему сырых кур, Яша! Нет, вру я, вру – рука не поднимается писать, что эти куры достаются ему живыми…

За что же нам всё это? Нельзя так говорить, неправильно – меня бы засмеяли за такие слова – но я всё чаще думаю, что всё так, будто мы и впрямь прогневали бога. Знаешь, я ведь снова была у той бабушки-знахарки из Зуевки. Она советует нам покреститься – нам с Нюрочкой и мамке. И поспешить с этим. Я спросила и про тебя. А она сказала, что ты уже крещён, и давно. Так ли это? И как такое могло быть? Если правда, расскажи, Яша.

А я вот думаю к словам бабушкиным прислушаться. И Нюрочка согласна тоже. А с мамкой говорить пока сложно. Вообще о чём угодно. Она хлеб свежий вчера сама выбросила зачем-то, а потом искала по всему дому да нас ругала.

Ладно, неважно это. Ты, главное, выздоравливай там, братишка! Один ты у нас остался, главный теперь в семье. Если не на тебя – больше ни на кого нет надежды».

Яшка кое-как добрел на разъезжавшихся костылях до деревни. Вот и дом родной. Он и не ожидал даже, что так к нему привязан: едва разглядел знакомую крышу, как сердце сжалось, а к горлу подкатил ком. Как же, оказывается, соскучился!

Но из трубы, которая внезапно стала такой дорогой, не шёл в этот холодный и почти зимний день дым.

Доковылял – хотя как же хотелось бросить проклятые костыли, и бегом припустить, вспомнив детство! Открыл дверь, опираясь и придерживая плечом.

Не топлено, не прибрано. Пусто. На столе – кусок чёрствого хлеба, явно не первый день брошенный, и никому дела до него нет. А как раньше сёстры по дому хлопотали, щебеча: то бельё для стирки в одну кучу сваливали, то пыль смахивали. Смеялись, дразнились. Мать на печке что-то готовила, поглядывала краем глаза и посмеивалась. Потом отец с Колей приходили с работы, и Егорка с ними возвращался, встретив по дороге – специально ходил встречать – счастливый, как будто важное дело сделал. И сразу бежал к столу, который уже накрывали – шкодливо пытался что-то оттуда стянуть.

Он и сейчас здесь, хотя Яшка и не сразу заметил: сухая серая фигурка сливалась со стеной. Егорка – хотя Маринка и писала, что он давно ни на что не реагирует и не говорит – брата, похоже, узнал: ощерился по-звериному. От такой улыбки – а это точно она – дрожь пробрала, поднимая дыбом все волоски на теле.

Яшка невольно отступил на своих костылях, едва в авоське, брошенной на полу, не запутавшись.

– Егор? Помнишь меня? – спросил, борясь со звериным страхом.

Существо – да как можно продолжать звать его братом? – продолжая щериться, зашипело по-кошачьи. И вполне явно, медленно, кивнуло.

Что же теперь такое вокруг творилось?

Нет, не так.

Что же натворил Яшка?

Встретившись с мёртвыми пустыми глазами – узкие зрачки, как кончики игл, неестественные в полутьме, и кололи так же, как те иглы – Яшка сделал ещё шаг назад.

Чтобы выйти – нужно повернуться полностью вокруг себя на костылях. Подставить беззащитную спину – а не вцепится ли?

Холодный пот, выступив раз, пополз сетью капель по лбу, щекам, подбородку, спине, бокам, бёдрам… И не заботит тело, что мороз стоит в нетопленом доме почти как на улице.

Не недолго колебался Яшка – решился. Повернулся спиной. Снова открыл дверь, прижимая её плечом – чуя кожей уколы узких зрачков, слыша шипение и ещё какой-то гадкий звук, чуть ли не квохтанье.

Вышел. Вдохнул глубоко.

Нет, он бы сейчас нисколько не отказался снова быть в покое тихой палаты. Лежать на кровати с расшатанными пружинами и говорить с соседями ни о чём – благодать! Жаль, что раньше не оценил.

Яшка смотрел в серое нервное небо. Если и были где-то ответы на вопросы, которые он и задать-то боялся – то это в Васильевском, которого нет на карте.

У Лизы, которую не видел больше двух месяцев – но оттого любил нисколько не меньше.

И кто только придумал «с глаз долой – из сердца вон»? У того человека точно не было ни единой привязанности. Иначе бы он знал, что невозможность обнять – и ощутить тот единственный запах – прижаться к единственным в мире губам, прошептать «люблю»… да что там – просто молчать вдвоём! – только усиливают желание сделать всё это снова, вернуть, а никак не забыть.

Но что подумала Лиза, когда он внезапно исчез? И что подумает она, молодая, прекрасная, увидев калеку на костылях?

В очередной – и который за день! – раз Яшка ощутил комок в горле.

Голова болела. Душу – сейчас он точно знал, что у него-то она была – разрывали противоречия.

Но что бы он не думал, а где-то глубоко точно знал: если примет Лиза его, такого, как есть, всё остальное уже не будет иметь значения.

Совсем.

Скользя, Яшка поковылял к лесу, крепко сжимая в кармане кость.

Деревня в лесу изменилась.

Она ожила. Выйдя из-за деревьев, Яшка увидел и дым из труб, и людей вдалеке. Отчего-то снег здесь не лёг – даже небо не хмурилось – так что идти было куда сподручнее.

Миновав колодец, у которого, весело переговариваясь, набирали воду нелепо одетые девки – их вид напоминал Лизин – Яшка подковылял к белому дому.

Рыжий кучерявый мужик с ярко-красным ртом по-хозяйски колол дрова во дворе. Яшка не стал подходить к двери:

– А Лиза здесь?

Ловко разрубив полено, он разогнулся и посмотрел на Яшку, утирая пот со лба:

– Лиза? Что ещё за Лиза?

– Это он барыню ищет. Лизавету Петровну, – откликнулся незнакомый женский голос из открытого окна. Яшка пригляделся, но говорящую не увидел.

– А, вот как. Так что ей здесь среди нас делать? У себя Лизавета Петровна, – мужик указал рукой с топором в конец улицы.

На месте руин, обломки которых Яшка совсем недавно поддевал носком ботинка той самой ноги, которая сейчас жалко волочится, стояла белая усадьба.

По улице, мимо дома и Яшки, позвякивая колокольцами, проехала странная упряжка.

Яшка больше не удивлялся. Удивляешься, когда разум спорит с чем-то увиденным – а тут разуму больше делать нечего. Умолк он.