Юлия Михалева – Ивановка (страница 41)

– Смотри на меня! Что, страшно?

Она покачала головой, хотя могла бы и упасть замертво, поняв, что ошейника больше нет.

Мутные глаза открылись. Страх в них сейчас был бы как никогда уместен, но его отчего-то не было. Не было в них и брезгливости, и презрения, и злобы – всего того, что было во всех глазах, устремленных на Варю.

– Что страшно, Варя? Умирать? Да, умирать страшно, – сказала она.

– Теперь все будет не так. Ты держала меня на цепи, а они поклоняются мне, – прошипела Варя, проходясь когтями вдоль сухой шеи.

– Ты же знаешь, что не тебе, – даже сейчас спорила баба Дарья.

– Проси прощения, – потребовала Варя.

– За что? – седые брови взметнулись. – Да, я ошиблась. Тебя недооценила, себя переоценила. Но я никогда и не сталкивалась с такими, как ты. И мне не за что просить прощения.

Варя схватила ее и швырнула об стену. Мягкая, как резиновая Роза из детства, которую сестра изрисовала ручкой.

– Ты держала меня на привязи, как собаку!

– А что я должна была с тобой делать? – подняла голову баба Дарья. – Позволить все уничтожить? А ведь и ты тоже смертная, как и все! И они здесь знают – я сколько раз тебе говорила, – они знают как – и смогут тебя убить. Я помогала тебе – по твоему желанию! – держать под контролем эту часть тебя, но оставаться собой. Ты жила здесь нормальной жизнью. Ты не была изгоем.

– Я ненавижу тебя, – прошипела Варя.

С пола на нее смотрела, переливая воду из чаши в чашу, карта Таро – Умеренность. Символ баланса.

Непонятно кто тихо охал, баба Дарья стонала, прижав к разбитой голове руку.

– Я не твоя собственность. Не твой питомец. Я даже не этот вот, привязанный к твоему дому.

– А кто когда говорил другое?

– И все теперь будет иначе, – снова пригрозила Варя, сама не совсем понимая, что имеет в виду.

Желание, глодавшее сотнями дней напролет, исполнилось – и она не знала, что делать дальше.

– Не убивай меня, – сказала баба Дарья.

Не умоляла: сказала так, как будто просила, к примеру, поставить чайник, накормить козу или встретить гостя.

Убить?.. Но Варя не думала ее убивать.

Она выкарабкалась в холодную тьму через проломленное окно. Больше ничего не держало – но ведь и прежде она трансформировалась в эту форму, разве что только за пределами границ бабы Дарьи и так, чтобы она об этом не знала.

Расправив кожистые темные крылья, Варя поднялась в воздух, набрала высоту, и, сделав несколько кругов над темным сегодня домом бабы Дарьи, полетела над ночным лесом. Она звала его и тех созданий, что в нем обитал и уже давно сдались, признав ее силу, протяжным долгим аканьем, и лес резонировал.

Глава 17. Великая ночь

Кажется, в тот день было восемнадцатое число. Или, может, девятнадцатое? Первая цифра точно единица. И как получилось так, что сегодня двадцать второе? Илья потерялся во времени и не помнил почти ничего с момента, как выбежал за порог дома старой гадалки. Все как в тумане: одно только знал, что пил и звонил. И не дозвонился. Маринка не отвечала.

А среди тумана вновь и вновь всплывала она – та, что приходила по вечерам. Когда она не своим голосом приказала уйти, нос и подбородок, и без того длинные, удлинились и вытянулись вперед, кожа стала темнеть и покрываться черной сеткой сосудов, а белки глаз заливать чернота. И за миг до того, прямо перед тем, как Илья бросил в печь отвратительный ошейник, сплетенный из волос, скрипучий невидимый старик вовсе не из-за стены, а прямо в самое ухо кричал: «Не делай!»

Быть этого не могло, но было. Или все-таки не было? Вот телефон в шкафу был, а теперь его нет. Недавно – или давно? – Илья, ненадолго придя в себя, решил зачем-то найти его, но не смог. Может, в таком случае он и раньше его не находил? Может, и не видел Илья никогда ни его, ни поляну, ни укусы на теле мертвой старухи?

Не думать. Забыть, забыть обо всем. Найти Маринку – и вместе уехать, куда глаза глядят. Ивановка – не проблема Ильи. Леха сказал бы так.

Но куда пропала Маринка? Что они сотворили с ней? Каждый раз, как только пугающая догадка накрывала с новой силой, Илья продолжал пить. И сделал бы то же самое прямо сейчас, но, обшарив и шкаф, и тумбу, и даже бочку, ничего не нашел. Пить больше нечего. А поиск во всех карманах и счет в приложении банка говорили, что и не на что. На сей раз Илья достиг абсолютного дна: впору идти с протянутой рукой.

И когда он успел зарядить телефон? Илья совершенно не помнил, как делал это. Однако, судя по пустым бутылкам, алкоголя было немало – значит, в кафе Мохнатой Брови, торгующей и навынос, он заходил не раз. Отрезанная память бесила настолько, что Илья несколько раз ударил себя ладонью по лбу.

Если бы он только бросил пить еще тогда, до Ивановки, то и Ивановки бы никакой не было. А он все продолжал и продолжал.

Но все-таки ничего же на самом деле не произошло, да? Ничего ведь не было? Илья набрал номер участкового, почти уверенный, что тот ответит. «Абонент недоступен». Тогда Илья снова набрал Маринку. Как же хотелось услышать сейчас ее голос! Кто-то нажал «отбой».

Нужно найти ее. Ее украли и где-то держат, если не что-то хуже… Она ведь жива? Она не могла умереть! Но как ее найти? Где? Илья ходил из угла в угол, уже не опасаясь за сохранность половиц.

Он просто пойдет на улицу и будет искать до тех пор, пока не найдет. А потом они уедут. Но куда? Где станут жить? Как, наконец, поедут, на чем? Бензина, как помнилось, – хотя память теперь и ненадежный товарищ – в последний раз оставалось меньше деления. А заправиться не на что.

Отправляя Маринке очередное сообщение, Илья отметил, что кто-то прочитал предыдущие. Галочки рядом с ними посинели.

Положив телефон на край стола, – ненадолго, максимум через минуту станет опять проверять сообщения – он посмотрел на чемоданы. Илья ведь с самого начала думал, что за эти почти древние бумаги можно попробовать что-то выручить. А деньги очень, очень пригодятся.

Раскрыв чемодан, Илья поморщился от хлынувшего оттуда специфического запаха и достал первую попавшуюся тетрадь, стал листать.

«В Великую ночь…»

Взгляд зацепился за крупно написанную фразу, с которой начиналась запись на одной из страниц.

«В Великую ночь я это сделаю. Я в такое, признать, не верю нисколько. Но отчего-то проверить охота. Главное, чтобы никто не увидел, а то разговоров будет… Но в Великую ночь-то не ходят на кладбище. А тело Романа Андреича лежит вообще за его оградой. Положено вроде так, говорят, что внутри ограды земля священная. Но священная для кого? Точно ведь не для наших, так что сразу аж странно было, что обычай этот всем миром решили соблюсти. Сперва я костер с вечера разведу, чтобы снег отошел и земля отмерзла, а уж потом как-нибудь продолблю. Нехорошее дело, сам чувствую. Но все ж проверю. Склянка, которая на месте, где жужушка меня встретила, осталась, прямо сейчас рядом со мной стоит. Пишу это и смотрю на нее. В ней что-то черное: все как наши и говорят – так кровь Матери выглядит. А она, как они верят, и мертвого подымет. Этого жужушка и хотела, это и пыталась сказать, хотя ведь не говорила она. Объяснить не могу, почему и как, но я ее понимал. Нужно кости окунуть в эту кровь – вот что было у нее за послание. И тогда, стало быть, Роман Андреич… Но так быть не может – давно уж в земле он лежит, ничего, поди, и не осталось. Словом, не верю я, но посмотрю, что будет.

Он-то сам перед смертью часто в лесу бродил. И на кого-то охотился – серебряные пули отливал с солью, хоть и повторял всю жизнь, что в науку верит, а не в «средневековую ересь». Прямо встает в памяти, как живой. И он ведь в самом деле добыл кого-то в лесу и кровь пил своей добычи. Никто не знал и не видел, что там было на самом деле, даже Антон Алексеич, но все же он кое-что слышал и кое о чем говорил – а уж потом, как не стало Романа Андреича, тогда слухи и пошли по Ивановке, что Мать изнутри его душу выпила. Словом, много у нас тут сказок, а все ж я думаю – как вышло-то, что мне эта склянка досталась и жужушка именно мне привиделась, – или в самом деле явилась, ведь меня кто-то в лесу спас?

И вот что думаю: все шептали всегда, что Роман Андреич и есть мой отец, потому и в дом к себе забрал, как мамки не стало. Да только фамилию свою мне дал Антон Алексеич. А сейчас, как все переменилось, я и вовсе мамкину ношу от греха подальше – Дудников. Но сразу-то записали меня в бумагах иначе, сам я их находил и своими глазами видел», – и дальше Илья прочитал свою собственную довольно редкую фамилию.

И снова прочитал. Глаза, как и память, стали слишком ненадежны. Да, фамилия та же. И что? Пусть она и редкая, но не уникальная же. Совпадение, только и всего.

Илья пролистал ту же тетрадь в начало.

«Что-то случилось тогда, когда я попался в капкан, и я никак все вспомнить не мог. Только я в лесу корчился, за ногу держась и ожидая волка, – и уже в деревне в постели лежу, а нога забинтована. Как так? Что-то же было? Кто-то ведь вынул меня из капкана и в Ивановку отнес? А теперь вспомнил что-то. Как сна куски, неясные. Помню, на помощь я долго звал. А кто б не звал? И тут – если не снилось – вроде кто-то откликнулся. И помочь предложил. Но странно как-то это было. Тот, кто пришел ко мне, спросил что-то вроде – точно ли мне это нужно? Как будто я с капканом на ноге шутил. Но не могу вспомнить, кто это был, как выглядел, как будто я и не видел его…»