Юлия Михалева – Ивановка (страница 24)

Нет, не жалость. Хотя баба Дарья бы и порадовалась такому мотиву, но абсолютно точно нет. Но что тогда это, одновременно взывавшее теплым трепетом вдоль спины и ежившееся в животе? Определения Варя не находила – да и времени на раздумья не было.

– Ты пришла за мной? Ты заберешь меня? – с надеждой спросил Иван.

Варя прокусила себе руку чуть ниже ладони, на самом сгибе. Темная кровь неохотно вышла на поверхность. Иван слабо сопротивлялся, но все же проглотил капли, которые потекли ему в рот. И больше не шевелился.

Стянув рукав до пальцев, Варя вышла в коридор и сказала Фомину, что Иван уснул. Тот понимающе кивнул, хотя и близко ничего не понимал.

Горбатая делила палату с двумя соседками. Обе уткнулись в телефоны на своих койках: одна переписывалась, другая смотрела видео. Старуха, тоже перевязанная бинтами, с марлевыми повязками на щеках, не мигая, смотрела в потолок и казалась мертвой.

– Татьяна! – тихо позвал Фомин.

Больная перевела взгляд на вошедших и, заметив Варю, в ту же секунду ожила. Пытаясь подняться на постели, дергала рукой. Говорить она по-прежнему не могла, только кривила широко открытый рот.

– Ой, что это с ней? – встрепенулась одна из соседок больной.

– Татьяна! Это я, Фомин! Не узнаешь? – пытался успокоить староста.

Старуха пучила глаза, показывая ими на Варю.

– Пф! Пффф! Фффы!

На стене, как раз почти напротив ее койки, кто-то приделал зеркало. Широкая спина Фомина в него не смотрела, так что Варя встала у изголовья и наклонилась к старухе.

– Ыаааааа! – набравшись сил и воздуха, воскликнула она. Совладав с рукой, неловко тыкала ею в зеркало.

Фомин машинально обернулся, но даже значения не придал – бросился в коридор.

– Умирает! Умирает! – позвал на помощь он.

– Точно умирает! – подскочила с койки соседка.

Морщинистое лицо горбатой побагровело. Она захрипела, из уголка рта побежала струйка слюны. Варя присела на койку и нежно взяла старуху за руку.

– Потерпи, баба Таня, сейчас придет доктор, – ласково, как могла, утешала она.

Молодой черноглазый доктор, худой и взъерошенный, вошел в палату с медсестрой уже через пару минут – жаловаться на нерасторопность медиков горбатой бы не пришлось. Прикрикнув на медсестру из-за капельницы («Сказал же, прикатите из восьмой палаты!»), он сам вколол старухе два укола один за другим. Она обмякла. Сознание ее покинуло.

– Вот так навестили, – вздохнул Фомин.

Варя, качая головой, накрыла лицо ладонями.

– А что это у вас такое? – доктор заинтересованно коснулся ее руки. – Можно посмотреть?

Широкий рукав задрался, обнажив рану. Варя отдернула руку и поправила его.

– Совершенно ничего страшного.

– Тоже собака?

Варя помотала головой.

– Наша кошка.

– Это может быть бешенство.

– Нет, все в порядке, правда же. Я сама ее случайно прищемила.

Фомин отвлек его, расспрашивая про состояние больных, и Варя вышла на улицу. Ждала, разглядывая нечастых прохожих.

Потемневший Фомин, выйдя из больницы, и не смотрел на нее. Быстро направился к машине, как будто без Вари решил уехать. Но нет: все же обошел внедорожник и подсадил – разве что не так навязчиво, как раньше. И сам быстро прыгнул внутрь.

– Не думал я, что они так плохи, – признался он. – Скоро, видно, похороним. Вот внуку Татьяны испытание… Сперва мать, потом брат, теперь вот и Татьяна со дня на день… Совсем один останется в мире.

Варя понимающе поддакнула.

– И у нее жизнь непростая была, – Фомин закурил и неосторожно выпустил дым в салон. – Она ведь не родилась такой. Вместе с мужем в каменный карьер свалилась, он погиб, а она спину сломала. Говорили, что и жили они погано, пил, да бил, да по бабам ходил. Ребенок их младший, мальчик, погиб по отцовскому недосмотру. Дочь Татьяны молодой умерла, а про внука ты и сама знаешь.

Варя знала.

– Одни смерти, – заметила она.

– И не поспоришь. Что ж, сама говорила, что карта такая сегодня была, – вздохнул Фомин. – Но хоть никто не умер пока, и то уже хорошо.

Отчасти можно, конечно, сказать и так.

До самого дома бабы Дарьи больше не разговаривали, и коленки Варины Фомин больше не трогал.

– Да тебя за смертью посылать, – упрекнула баба Дарья с порога.

– Почти так и вышло, – бросив свой пуховик в углу, Варя не спешила проходить в кухню. Стояла рядом с Фоминым и потирала руки. Якобы так застыли – сапог не снять.

Фомин наконец-то разделался со сломанной молнией, водрузил свой необъятный влажный пуховик на вешалку и, переваливаясь, – половицы отчаянно взвыли – пошел к столу.

– Сейчас чаю налью, отогреетесь, – баба Дарья встала, повернувшись спиной к двери. – А я думала погадать кто едет. Погода-то, вон, наладилась, солнце светит.

– Но не греет, – староста тер красные замерзшие щеки.

Варя ловко выудила из кармана Фомина его телефон, выключила и сунула за пояс юбки.

Глава 11. Послания из прошлого

«М. Дудников» мысли излагал складно. Илья, пробегая тетрадь с чердака глазами, зацепился за большой фрагмент, не тронутый сыростью, и зачитался настолько, что перестал обращать внимание на противный запах старых бумаг.

«И Материнскую, и Великую ночь уже вовсю обсуждают. Как водится, начали сильно заранее, едва через лето перешагнули. Аккурат в Великую ночь мне сравняется двадцать четыре. Роман Андреич говорил, что я вместе с веком родился и потому меня ждет интересная судьба, не такая, как у других. А она и так всегда не такая, да только пока что от этого было не сильно и хорошо, даже когда я у А. А. и Р. А. жил. Кажется, вечность с тех пор прошла, как будто все в другой жизни происходило и не со мной вовсе.

Вспоминаю теперь, как сон, да еще и ни к селу ни к городу. Вот позавчера я с учетом был в нашей школе. И книги, а больше продукты считали. В классе начальном шел урок, и я заглянул в дверь. Смотрю, а учителька рисует на доске мелом букву и говорит детям: "Это "о", а теперь перепишите-ка ее в ряд до края листа". И прямо перед глазами встало, как меня самого Антон Алексеич грамоте обучал. А как он делал? Он ту же "о" в альбоме своем чертил, в книге какой находил или даже, бывало, что и палкой на земле что-нибудь изображал – такие уж были у нас уроки. И говорил мне: "Вот эта вот загогулина – она на что похожа?" Я ему отвечаю: "Как будто рот открытый. Или булка круглая". Он – мне: "Так и есть: "о" – открытый за булкой рот". Или "ф": "Федя уткнул руки в боки и фыркает". А "м" – Антон Алексеич масло ножом на хлеб мажет, неровно так, зигзагами. И вот часто так – как нахлынет. И отчего-то только хорошее вспоминаю, а ведь было-то не так. Вот Антон Алексеич прутом меня сек, когда я за мукой недоглядел и мыши мешки погрызли. И когда крыша прохудилась и залило желоб, тоже сек. И скидки никакой на малолетство не делал.

Да и Роман-то Андреич и того меньше добр был. Это ведь он на ночь меня на мельнице запер, когда я чуть душу не отдал… Как раз так после и объяснил: не запри он меня, и отдал бы ее как миленький. И еще подначивал потом – дескать, смотри на ивановских по-новому теперь. А толку смотреть? Мне с ними жить. Что было, то было. А он, наоборот, все глядел, даже записи вел. Гостям своим приезжим рассказывал и письма длинные писал.

Мне любопытно было, что он там пишет, и пару раз не удержался я – подсмотрел. Ох и сложно же разбирать его почерк! Как сейчас помню слова, что он выводил своей черной стеклянной ручкой, которую мне трогать не дозволялось – чей-то памятный подарок. "Скучно ли нам в глуши? Вы не поверите, милостивый сударь, но отнюдь. Деревня моя – неисчерпаемый источник, кладезь мрачных преданий, в которые верят отчаянно, до глубины души". Как-то так он писал, ладно, красиво, как в его книгах прямо. Там дальше о том было, что церкви здесь нет, и батюшки нет, и поголовно жители некрещеные, словно князь Владимир Креститель стороной обошел Ивановку, поселениям на месте которой уже тысячи лет… А сейчас вон оно как обернулось: и хорошо вышло, что все некрещены. Кто бы подумать мог? И где уж та ручка? И где сам Роман Андреич, да и Антон Алексеич на пару недалеко…»

В дверь постучали – решительно и кулаком. Илья вздрогнул от неожиданности, возвращаясь в реальность. Что точно сразу можно сказать – это явно не странная Варя. Ее царапание ни с чем не спутать. Но если так подумать, отчего-то приходила она только по ночам.

– Илюха, ты чего заперся? – стукнув еще раз, крикнул Рыжий.

Не зря Илья поставил накануне уродливую массивную задвижку: несмотря на общую хлипкость двери, назначение свое она оправдывала и от появления внутри нежданных гостей защищала.

Он открыл дверь.

– Ну и вонища! Мыши, что ли, не разбежались, а прямо здесь и подохли? – сморщился Рыжий.

Он держал кофр с инструментами, который тут же поставил на целый участок пола. Аккуратно разложил отвертки, гвозди, молоток и плоскогубцы, нацепил толстые рабочие перчатки и снял сломанные половицы. Тут уж скривились оба: запах в натопленном помещении нестерпимо усилился. Пересилив себя, Рыжий улегся на полу и, просунув в щели фонарик, стал, нахмурившись, что-то высматривать.

– Так и есть, тут они. Дай ведро, я их туда покидаю.

Волна брезгливости подкатила к горлу от одной мысли о том, что будет происходить. Но хотя бы не придется заниматься этим самостоятельно. Илья вылил остатки воды из ведра в бочку и подвинул его соседу.

– Что ж за отраву такую дядя Ваня сыпанул, что они все на месте, как были, окочурились? – комментировал Рыжий.