Юлия Михалева – Гиблая (страница 1)
Юлия Михалева
Гиблая
Глава 1. Смотрины
В чёрном небе над лагерем с криками низко кружили вороны. Их манила свежая кровь.
– Нам нужна только Гиблая! Отдайте её и останетесь живы! – призывы звучали снова и снова, перекликаясь с мрачным птичьим гвалтом.
Почему-то считается, что в такие моменты перед глазами в миг пролетает вся жизнь.
Неправда. Не вся.
«В деревнях о тебе рассказывают. Знаешь, непослушным детям что говорят? Будешь плохо себя вести – явится за тобой Гиблая да все кишки выпустит», – вот что всплывает в памяти, а совсем не то, что было до того.
– Просыпайся, Мирушка! – корова вдруг прекратила с азартом облизывать лоб и щёки, и затянула-запела голосом няньки Славы.
На голове коровьей – венок из васильков, ярко-синих, как октябрьское небо, на шее бубенчик. Глаза огромные и чистые, без отражения в них дум. А какие ресницы! Но пахнет от коровы не уютно-молочно: почему-то псиной несёт.
– Подниматься давно пора…
Корова таяла, а вместе с ней и луг. Осталось только яркое солнце, заглянувшее в окна светлицы – видно его, даже не размыкая век. И сразу ясно: сегодня будет хороший день. Мирапотянулась, сонно улыбаясь, и поправила покрывало. Рука уткнулась в жёсткую шерсть, а затем её игриво прикусили. Вот почему корова пахла псиной и лизала лицо: это же Репка. Дворовый приблудыш, хотя теперь она чаще в светлице Миры околачивалась. Толстухой стала.
Скрип половиц, быстрый топот – и вмешивается, бесцеремонно руша остатки дрёмы, звонкий голос сестры:
– Ты ещё в постели? Да как так? Все смотрины проспишь!
Смотрины! В миг на радостное солнце будто накинули чёрную шаль. Мира села, столкнув на пол Репку. Да, смотрины: все сундуки открыты, накидки одна краше другой вынуты да разложены – тут красные, тут зелёные, а Слава, вся растрёпанная и взмокшая, новые достаёт. А сестра – та наоборот: ни волоска лишнего ни торчит из косицы Златы, ни пятнышка не видать на белой рубахе. Уж она-то пахнет свежестью, водой родника с молодым огурцом: по одному виду ясно, даже подходить и принюхиваться не надо. Но всё равно сама бледная, как та рубаха, малохольная, как будто всю кровь из неё упыряка хвостатый высосал.
– Поднимайся, Мира, все уже собрались! Тятя заждался, за тобой послал.
– Что, прямо с самого ранья и собрались? – буркнула Мира, неохотно спуская ногу с постели на нагретый солнцем дощатый пол.
– С какого ещё ранья? День на дворе!
Мира обернулась к окнам, за которыми так заманчиво-дразняще в ветках старой берёзы резвились – а может, дрались – синицы. И правда, день.
– Мы сейчас, Златушка. Скажи уж батюшке, что мы готовы почти, – примирительно напела Слава, по привычке говоря «мы», словно Мира – всё ещё дитя несмышлёное, которое, держась её за юбку, свои первые шаги шагает.
– И скажу, – фыркнула Злата и скрылась за дверью.
Смотрины… Уму немыслимо, что отец вот так взял и решил продать Миру. Как тюк сена или мешок брюквы. Просто не верится!
– Ты всё равно ничего не поймёшь, – отрезал он, постукивая пальцами по столу и не глядя в глаза. – А кормить всех чем буду? Когда урожай прузь поела?
– Но почему я? – хныкала Мира.
– Потому что ты старшая! – отец громко хлопнул по крышке стола.
Злата лишь на два года младше, а счастливее в двести раз. Уж считать-то Мира умеет: не даром счетовод отцовский с малых лет своей премудрости обучил. Сестра дома останется, а она уедет неведомо куда. Разве что не с торгов, на которых кто больше дал, тот и товар получил. На них ещё заморских невольников покупают. Раз Мира с отцом на базаре в час торгов оказалась, и всё своими глазами видела. А невольник и в хозяйстве у них такой есть, князем Малыгой, соседом, подаренный.
Но нет, не торги будут: видимость создадут, что чуть ли не биться станут претенденты за Мирину руку, и будто бы лучший из всех её и получит. И клич уж давно кинули, чтобы со всех земель желающие собрались.
– Ты не горюй так, дело-то обычное. Я и сама так за вашего тятеньку замуж шла, – утешала накануне Милица, жена отцова, позвякивая серьгами да жемчугами – вся в золоте да каменьях. Уж ей с чего печалиться: наследника родила князю, чего родной их мамке не удалось.
Забравшись обратно на постель, Репка как-то особенно жалостливо лизнула Миру в нос.
– Так что ты наденешь, Мирушка? – напомнила Слава.
Наморщив лоб, Мира глядела на накидки, но глаза вдруг намокли, и они расплывались. Только бы нянька не заметила! Утешать начнёт, и Мира разрыдается навзрыд, как в детстве. А потом придётся явиться перед всеми охотниками на неё с красным носом. Не будет им ещё и этой радости.
– Раздевайся.
– Чего? – опешила Слава. Аж рубаху выронила, которую крутила в руках. Повернулась к Мире. Выцветшие с годами глаза, кажется, потемнели от удивления.
– Чего-чего, ты и ушами глуха стала? – с напускной грубостью огрызнулась Мира. Для себя эта грубость, не для неё: чтобы держаться. – Снимай свою одёжку, говорю. И мне отдай. А себе бери всё, что хочешь из этого, – она кивнула на сундуки и накидки.
– А головой-то она здорова? – громко прошептал кто-то, пока Мира шла по полутёмному залу приёмов.
Здесь и не догадаешься, что за стенами солнечный день. От десятков и горящих свечей, и собравшихся, воздух спёрт и нагрет – голова кружится, как бы не рухнуть под всеми взглядами.
А смотрят все. В зал, поди, всё княжество втиснулось, все деревни, и гости вдобавок – не зря же столько коней на привязи снаружи переминается, даже в обе большие конюшни не поместились.
И все разглядывают Мирино одеяние: штаны конюха, выменянные на расшитую накидку для его бабы, и грубую рабочую рубаху, вытащенную из сундука прислужниц в девичьей. Несговорчива сегодня Слава: уперлась, что не даст позориться девочке своей. И хуже только сделала. В нянькиной одежде, простой, но чистой, добротной, куда менее позорно вышло бы.
Поди, любой на месте Миры провалился бы вместе с полом и отправился гореть к нечисти прямо в бездну, а она миновала зал в целости и села за длинный стол по левую руку от князя, и не провалилась никуда – тем себя и утешала.
– Уж задам тебе, – прошипел отец, бросив косой взгляд. Щёки его раскраснелись.
Милица справа от князя закусила губу и теребила тонкими пальцами конец шали. На Миру она старалась не смотреть. Но досталось и ей:
– А ты-то куда глядела?! Задам обеим!
А Златы не видно. Верно, где-то под столом без чувств от ужаса лежит. Багровея всё больше, отец отхлебнул из кубка, и кивнул на вопросительный взгляд советника, даже не взглянув в его сторону: привык и кожей чувствовал.
– На весь мир опозорила, – бормотал он.
– Светлый князь Ярослав Красимилович рад видеть всех в здравии и угощать всем, чем богато Полесье, – нарочито-радостным голосом начал советник.
Сердце вдруг заколотилось. Что же Мира наделала? Только сейчас стало боязно, что на сей раз заигралась, зашла дальше, чем следовало.
Хотя – да и чего терять? Всё равно ей быть проданной, как той корове. А вот и первый покупатель – князь Малыга, в деды годится Мире, не иначе. Глаза лукавые, слезящиеся, липкие.
– А что ж ты, свет-Милорада Ярославна, видать, охоте или воинским премудростям каким обучена? – посмеивается он, намекая на её наряд.
Что ответить? Мира взглядом ищет помощи у отца, но тот на неё и не смотрит:
– Да как сказать, сосед. Ни в чём отказа она у нас не знала – вот и выросло, что выросло. Не то, чтобы на голову слабовата, этого нет, но дурна. Тут хозяину терпение пригодится.
– Она, Малыга Всеславич, всему женскому ремеслу обучена, – рискнула вмешаться Милица. – И вышить, и починить… Даже горшки обжечь может. Хорошей хозяйкой в доме будет. Только с характером.
– В отца пошла? – усмехнулся Малыга. – Это дело годное.
– Не для бабы, – поспорил отец. – Но добрый хозяин поправит.
А вот и следующий покупатель, князь Олег Далеборович. Этот хотя бы молод, но до чего надменное лицо! Глянул так свысока – и Мира в раз ощутила себя раздавленной мокрицей под его узконосым, почти женским сапогом.
– Как дни коротаешь, Мирослава Ярославовна? – он хотя бы не стал говорить об её одежде. – Каким наукам обучена? Знакома ли с грамотой?
На этот раз отец заступился:
– Милорада она. А читать не умеет. На что ей? Зато в счёте хороша, счетоводу моему, кто её обучил, теперь сама помогает.
– Тут не соглашусь, Ярослав Красимилович – а счёт-то на что? С ним люди обученные сладят. А грамоту знать – всегда истории будут новые.
Отец хмыкнул. Он и сам читать не может, но, видно, не хотел признавать.
Княжеский сын Станимир из Берёзовой рощи, румяный, с вьющимися светлыми кудрями, заставил сердце ёкнуть. Мира вновь пожалела о своём выборе одеяния и непроизвольно потянула заскорузлую рубаху вниз, словно желая стянуть под стол и спрятать под скатертью. Златокудрый княжич кривил губы в подобии улыбки и молчал, явно не зная, о чём говорить.
– Издалека к нам? – спросила Мира, хотя и так всем явно, откуда он.
Теперь недовольство со стороны Милицы: она бросила косой взгляд и громко вздохнула. Негоже самой разговоры затевать с женихами!
– Да не особо – тут через лес, там речка и будет овражек, – оживился Станимир, улыбаясь куда более натурально. – А ты?
– Что – я? – не поняла Мира.
– Бывала у нас?
Да, совсем ребёнком, и даже купалась в речке вместе с сестрой и покойной мамкой… Почему-то таким осталось последнее воспоминание о ней. Об этом говорить тоже не стоило, но верно подмечено, что слово не воробей: как вылетит, обратно не затолкаешь.