Юлия Машинина – Проклятие Камней Жизни (страница 2)
Наконец он забрел в Белопустыню, затерянную на самой границе с враждебной Горкейлией. Помня указ Юланка, он не стал скрывать, кто он и зачем пришел. И вскоре с изумлением и горькой радостью обнаружил, что здешние жители… боятся его. Они не ломились к нему за советами, не требовали заглянуть в судьбу. Они боялись его дара, а потому обходили его хижину стороной, лишь изредка оставляя у порога молоко, хлеб или кусок ткани – молчаливые дары, больше похожие на откуп. И это молчаливое, почтительное отчуждение было лучшей платой за все его страдания. Редкие предсказания перестали пугать и мучить шамана, и вот уже двадцать лет он делил жизнь с деревенскими жителями.
В маленькой, пропахшей дымом и солодом таверне Марк наконец-то позволил себе расслабиться. Глоток ячменного пива казался напитком богов – густым, горьковатым и до странности знакомым, словно вкус самой мирной жизни, которую он почти забыл за месяцы тревог. Повод был более чем веский – день рождения его друга и соседа Олла, а добродушный Олл не представлял праздника без шумной компании приятелей.
– За ясный день! За щедрого хозяина! – уже изрядно хмельной рыжий Рат поднял кружку, расплескивая пенное. – Пусть твой дом трещит по швам от детского смеха, а супруга твоя не устаёт дарить тебе сыновей!
Компания ответила дружным, густым гудением. Марк присоединился к общему веселью, стараясь отогнать навязчивую мысль о Аркине. До родов оставалось около месяца, и каждый день тянулся словно год, наполненный тихим страхом и надеждой.
– Твое пожелание, друг, звучит сегодня как никогда вовремя, – с торжествующей улыбкой объявил Олл, и шум мгновенно стих. – Моя Лина порадовала меня. У нас будет второй ребенок.
В таверне взорвался оглушительный рёв. Казалось, мужики праздновали не рождение ещё одного земледельца, а великую победу короля Амара над ненавистным Лимаром. Марк искренне сжал плечо друга.
– Я безмерно рад за вас, – сказал он, и в его словах не было и тени лжи. – Антланты щедро благословляют ваш род. В наши дни иметь двоих детей – величайшее сокровище. Как поживает твой первенец, Олл-младший?
– Растёт настоящим богатырём и моей правой рукой! – рассмеялся именинник. – Ему пять, а он уже таскает из леса добычу и вовсю орудует деревянным мечом. У вас кто родится? Уверен, тоже наследник.
Марк лишь глухо рассмеялся, пряча взгляд в кружке.
– Это известно лишь древним Антлантам.
– Так спроси у них! – подмигнул Олл, понизив голос. – Завтра как раз собираюсь к шаману. Шесть лет назад он предсказал мне рождение сына. Ни разу он не ошибся.
– К шаману… – Марк задумался, и по его лицу пробежала тень. – Да, это было бы неплохо. Вот только… платить ему нечем.
Олл махнул рукой, словно отмахиваясь от пустяка.
– Не бери в голову. Он всё знает. Заранее. Он не возьмёт с тебя ни монеты.
Корк уже собрался было приступить к своему скудному ужину, расставив на столе скромную посуду с тщательностью, достойной лучших пиров. Даже в нищете он верил – трапеза должна быть обрядом, моментом тихого уважения к самому себе. Он только опустился на свою потрёпанную скамью, как в дверь постучали.
Нежданные гости в Белопустыне были редкостью, и Корк насторожился. За порогом топтались двое мужчин, их лица были подёрнуты паутиной нетерпения и тревоги. Молча шаман провёл их в дальнюю комнату, где воздух уже был тяжёл от запахов сушёных трав и старого дерева. Он зажёг пучок благовоний, и дым тонкими синими струйками начал виться к потолку.
– Что беспокоит тебя, Марк, сын Дарро? – голос Корка прозвучал глухо, будто доносясь из-за толстой стены.
– Расскажи мне, великий шаман, кого подарит мне через месяц моя жена? Приподними завесу, – попросил Марк, и в его глазах плескалась мольба.
Корк закрыл глаза. Его тело обмякло, затем начало мерно раскачиваться – из стороны в сторону, всё быстрее и быстрее, будто его уносило невидимой рекой. Голова запрокинулась, губы шептали что-то неслышное, а пальцы, словно плети, били по коленям в такт неведомому ритму. Воздух наполнился густым, дурманящим ароматом полыни и чего-то ещё, горького и древнего. Казалось, сама комната затаила дыхание, наблюдая, как дух шамана прорывается сквозь пелену миров. Вдруг он замер, будто наткнувшись на невидимую преграду, и его веки дёрнулись. Тишину разорвал резкий, хриплый выдох.
– Мальчик! – возвестил он, и слово прозвучало как приговор и благословение одновременно.
Сердце Марка рванулось вперёд, затопив грудь волной такого ослепительного, всепоглощающего счастья, что на мгновение мир перестал существовать. Он уже видел его – своего сына, с крепкими кулачками и ясными глазами, наследника, продолжателя рода, того, кто будет бегать по их дому, чей смех наполнит их жизнь смыслом. Всё остальное – нужда, страх, неуверенность – померкло перед этим чудом. Теперь он знал. Теперь он мог ждать без страха, с одной лишь надеждой.
– Теперь я, – бесцеремонно отстранил соседа Олл, его лицо всё ещё сияло от счастья за друга. – Что ждёт моего второго ребёнка? Кто он будет?
Корк снова погрузился в транс. На этот раз его раскачивало сильнее, будто в него вселился злой, неукротимый ветер. Он скрипел зубами, на лбу выступили капли пота, а по лицу пробегали судороги, искажая черты. Он боролся с видением, сопротивлялся ему, и когда наконец его глаза открылись, в них читалась усталость и пугающая пустота.
– У меня неутешительные новости для тебя, Олл, сын Олла, – его голос был безжизненным, как пепел. – Твоя жена погибнет при родах.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невозможные. Олл замер, будто ему на голову упал камень. Мир сузился до трескающегося голоса шамана. Не может быть. Это ошибка. Не Лина… не его Лина…
– Как… предотвратить это? – прошептал он, и его губы побелели от ужаса.
– Начертания Антлантов нельзя изменить, – ответил Корк, и в его глазах не было ни капли утешения, лишь холодная, непреложная истина. – Их можно только принять.
Князь Владислав Светлейший, пятый отпрыск королевской крови, давно похоронил в себе малейшие помыслы о троне. Его владения на южных рубежах Юланколии напоминали богато убранную клетку – просторную, комфортную, но всё же клетку. Он правил с тоской искусного писца, переписывающего чужие указы: методично, безупречно и без единой искры. Войны, оборонительные тактики, бесконечные советы о пограничных укреплениях – всё это навевало на него лишь зевоту и стойкое желание поскорее укрыться в соколином дворе или за новым бочонком сладкого, как забытые надежды, вина.
Судьба, однако, любила жестокие шутки: именно его земли, эти тучные пастбища и виноградники, первыми окажутся на пути горкейльской орды, если хрупкий мир даст трещину.
Его двор напоминал дряхлеющий, но всё ещё пышный цветник. Рыцари, чья доблесть успела обрасти жирком и обветриться от безделья, теперь куда реже затачивали клинки, чем обсуждали достоинства импортного сукна для новых плащей. Они толклись в тронном зале, словно перекормленные коты, лениво перемывая кости последней партии дорогого вина или просчитывая выгоды от очередной выгодной женитьбы.
Жена Владислава, княгиня Мила, наблюдая эту вальяжную толпу во время очередного приёма, невольно представляла, как при первых же боевых кличах эти напудренные щеголи побросают свои позолоченные доспехи и побегут, подбирая расшитые камзолы.
Зато в деревнях, за стенами ухоженных парков и вилл, жила иная Юланколия. Голодная, но цепкая, как корни старого дуба, пробивающего камень. Рыбаки с руками, исчерченными шрамами от снастей и соли. Кузнецы с плечами, выкованными тысячами ударов молота. Землепашцы, чьи спины навсегда застыли в поклоне земле, которую они кормят. Эти люди не знали толк в винах, но они встали бы насмерть. Не за княжеские замки и виноградники, а за свои выжженные солнцем поля, за плачущих в хижинах жён, за последнюю горсть зерна, запрятанную от ненасытной жажды сборщиков налогов.
И в этом заключалась главная ирония судьбы: пока фавориты князя вели оживлённые дискуссии о фасоне новых камзолов, настоящая плоть и кровь королевства – те, кто мог его защитить, – пахали землю, даже не подозревая, что скоро их могут призвать умирать за чужие замки и чужие винные погреба.
Как же далека была эта жизнь от той, что осталась за позолоченными воротами её девичьих грёз десять лет назад…
Мила сидела у стрельчатого окна, впуская в себя плоский южный свет. Пальцы её механически, с отточенной до автоматизма сноровкой, перебирали серебряные спицы. Шерсть на них скрипела, будто жалуясь на свою незавидную участь – становиться ещё одной колючей, ненужной в этом зное кофтой, символом обязанности, не знающей любви. Готовое изделие, ещё хранившее тепло её рук, было аккуратно свернуто и отправлено в ларец из сандалового дерева. Там, в бархатной темноте, уже пылились тридцать семь таких же. Тридцать семь безмолвных, шерстяных свидетельств её заточения.
Её муж, столь вялый и равнодушный в делах управления, в стенах их общих покоев преображался в бдительного, дотошного тюремщика. Он отмерял её шаги взглядом, взвешивал её вздохи, просеивал сквозь сито своего подозрения каждое слово, которое ей дозволялось произнести. Вечерами он чаще всего являлся пьяным – его запах предвещал беду ещё до того, как раздавался скрип двери: тяжёлый, удушливый аромат выдержанного вина, смешанный с потом и чем-то прогорклым, что исходило из самых глубин его испорченной души.